Ради эксперимента

Ханамаки сверлит взглядом спину Мацукавы на тренировке так долго, что тот наконец это замечает. Поворачивается, хмурясь, но когда он встречается взглядом с Ханамаки, его лицо сразу расслабляется, приобретает чуть виноватое выражение. Мацукава пожимает плечами, а Ханамаки трусливо отводит взгляд и сам себя за это ненавидит. Всё-таки он чувствует себя виноватым в случившемся. Хотя если хорошенько подумать, то уж Ханамаки точно не виноват. Мацукава — да, потому что он идиот, Ханамаки же... ну, максимум почему он мог быть виноватым, это потому что он сбежал, не выслушав Мацукавы. А еще в том, что Мацукава в него, кажется, влюбился. Хотя нет, бред. Он не может отвечать за чужие чувства физически. «Нужно поговорить с ним», — думает Ханамаки и во второй раз на обеде садится рядом с Яхабой и Ватари, вместо того чтобы занять свое обычное место за столом Мацукавы, Ивайзуми и Ойкавы. Мацукава толком и не пытается заговорить с Ханамаки — иногда только посмотрит глазами побитой собаки, откроет рот и сразу же его закроет. А Ханамаки и рад! Пока они молчат, можно хотя бы сохранить подобие дружбы. Хотя бы в воображении Ханамаки. А дело-то вот в чем: как-то раз Мацукава опять завел Ханамаки в музыкальный класс — он до сих пор посещал музыкальный кружок и старался успевать приходить хотя бы раз в неделю на занятия. Было это в прошлую субботу ровно в семь вечера — именно в это время они освобождаются после тренировки. На самом деле они с Мацукавой делали так тысячу раз. Зачем ему это было нужно, для Ханамаки оставалось загадкой. Вполне возможно, играла роль огромная коллекция пластинок сенсея. Возвращаться к тому вечеру Ханамаки не хочется почти физически, на каком-то молекулярном уровне, но все так и всплывает перед глазами, так что... Вот Мацукава сидит, перебирает струны, напевает на английском какую-то неизвестную Ханамаки песню, и его голос запускает цепь мурашек по коже. Ханамаки иногда кажется, что его током бьет от того, как Мацукава классно поёт. Низкий и бархатный голос, класс, залитый бордовым светом закатного солнца — у Ханамаки даже дыхание немного перехватывает. Может, это и по-девчачьи, но, черт возьми, что Мацукава делает классно, так это блокирует нападающих и поёт. А если уж он себе на гитаре подыгрывает, то всё, все девчонки в ближайших ста метрах — его. Ханамаки сам видел, как девушки тают от Мацукавы с гитарой. Одно время Ханамаки даже посещала мысль научиться: тогда, может, у него и был бы какой-нибудь шанс с той хорошенькой третьекурсницей. Ханамаки мотает головой, отбрасывая посторонние мысли, и в образовавшейся пустоте он вспоминает только прикосновение губ Мацукавы. Нельзя сказать, что это случилось неожиданно, что Мацукава набросился на него, повалил, смял губы. Он наклонялся к нему медленно и заглядывая в глаза, и в его взгляде и на его губах этот немой вопрос: «Можно?». А Ханамаки... Да он просто не понял, что от него хотят. Он подумал, что у него на щеке пятно чернильное или, там, нитка из шва торчит. Он даже приподнял брови и открыл рот, чтобы спросить, что там такого заметил Мацукава, раз так низко наклонился к нему. А потом. Ну Мацукава его поцеловал. Ханамаки даже не сразу сообразил. Он спросил себя: «Это что, поцелуй?» — а потом сам же себе и ответил: «Да, это поцелуй». И самое смешное, что мысли, которые неслись галопом в его голове, были такие глупые. Это просто поток бесконечных вопросов: «То есть, это мой первый поцелуй? А я хорошо целуюсь? А Мацукава хорошо целуется? Хотя бы по среднестатистическим данным?». И только когда Мацукава отстранился, и Ханамаки посмотрел на него и увидел своего лучшего друга, до него дошло. Поцелуй, черт возьми, с лучшим другом. Кажется, у Ханамаки в тот момент что-то страшное сделалось с лицом, потому что именно тогда у Мацукавы впервые появилось то самое виноватое выражение. Ханамаки дотронулся пальцами до своих губ, медленно поднялся со своего стула, на котором он всегда сидел, когда Мацукава играл для него новую разученную песню. Мацукава что-то хотел сказать, но Ханамаки остановил его жестом — в голове царил такой сумбур, как при каком-нибудь урагане или шторме: хаос повсюду, и его невозможно остановить. Ханамаки медленно, спиной вперед попятился к двери класса, не отрывая взгляда от Мацукавы, а тот и не пытался его остановить. Просто смотрел, как Ханамаки уходит. Как только Ханамаки оказался в коридоре, он пронесся вниз по ступенькам, а потом до самого дома так и не сбавил темп. Ветер свистел в ушах, казалось, что он пытается убежать от своих собственных мыслей или от своей памяти, которая услужливо подсовывала ему самый смачный момент. Но не получалось. Оказавшись на лужайке своего дома, он просто упал на газон. Через полминуты, правда, он понял, что место не самое удачное: на него лилась вода из автоматической поливалки. Ханамаки прошел в дом, на мамино замечание по поводу измятой и испачканной формы он даже не отреагировал, поднялся к себе, повернул табличку на двери надписью «не беспокоить», сделанную еще в тринадцать лет. И повалился на футон. В воскресенье не стало обычного трёпа с Мацукавой по поводу сделанных заданий — Ханамаки обычно помогал ему с точными науками, а Мацукава больше разбирался в гуманитарных. В понедельник непонятно кто кого избегал, и думалось Ханамаки, когда он садился за стол к Яхабе и Ватари, что Мацукава и сам был рад. Ханамаки поймал на себе заинтересованный взгляд Ойкавы, но, видимо, в понедельник Ивайзуми ещё отговаривал его от душеспасительных разговоров. Но второй день подряд садиться за стол с другими сокомандниками — это же так подозрительно! Конечно. Поэтому на тренировке Ойкава уже на правах капитана подзывает к себе. Они еще не на третьем курсе, так что Ханамаки мог бы его не слушаться и избегать всю неделю — это бы жутко выбесило Ойкаву и очень повеселило Ханамаки. Но рядом маячит Ивайзуми, значит, разговор, который должен случиться прямо сейчас, одобрен и пропущен комиссией здравомыслия. Ивайзуми ему улыбается, почти подбадривая, а вот Ойкава принимает строгий и важный вид. — Итак, Ханамаки, — начинает он, раздуваясь от собственной значимости. — Что между вами с Маццуном? Ханамаки чуть не выпаливает: «Как ты, мать твою, узнал?!» — но быстро одумывается: вряд ли Ойкава бы попытался их свести. Так ведь? — Ничего, — кривится он в стиле: «Кто тут самый крутой парень? Я тут самый крутой парень. И всякие дурацкие вопросы в отношениях меня не волнуют». По крайней мере, он реально старается изобразить что-то такое. — Что у тебя с лицом? — ужасается Ойкава. — Похоже на отравление ядом какой-то твари, — озадаченно произносит Ивайзуми. — У тебя судороги, Макки-чан? — обеспокоенно восклицает Ойкава. Ханамаки вздыхает. — Нет, со мной всё нормально. И с Мацукавой тоже. Мы просто... отдыхаем друг от друга. Иногда и лучшим друзьям нужно личное пространство. Ойкава с Ивайзуми переглядываются, их глаза полны недоумения. Этим-то точно невдомек о понятии личного пространства, они как сиамские близнецы. И связь их иногда выглядит нездорово. Как в тех аниме, где вроде нет геев, но они всё равно созданы специально для фудзёси. — Не знаю, что вы там надумали себе про личные пространства. Но я не потерплю, чтобы в моей команде были какие-то размолвки, — Ойкава машет пальцем перед лицом Ханамаки. Ханамаки зевает. — Формально это ещё не твоя команда, Дуракава, — Ханамаки всегда нравился Ивайзуми. Отличный парень, черт возьми. — Да, — поддерживает Ханамаки. — На самом деле у нас сейчас переходный период. Без капитана, без власти, и слишком близки весенние каникулы. Посмотри на это: все полны гормонов, кругом анархия. Ханамаки обводит рукой площадку. Мизогучи иногда подаёт голос, лениво делая замечания, просит быть аккуратнее, но парни себя ведут гораздо расслабленнее. Ханамаки даже слышит чей-то смех, и Мизогучи не пытается утихомирить весельчаков. Единственный, кто выделяется на этом празднике жизни, это Мацукава. В любой другой день он и Ханамаки были бы главными заводилами, а потом бы вообще уговорили всех вместо тренировки пойти в ближайший фастфуд, съесть там по гамбургеру и выпить по молочному коктейлю. Но сейчас у Ханамаки якобы серьезный разговор с Ойкавой, а Мацукава тренирует подачи. Просто пиздец с каким унылым лицом. — Поговори с ним, — вкрадчиво произносит Ойкава прямо над ухом Ханамаки. Поэтому Ханамаки наконец намерен остаться наедине с Мацукавой сразу после тренировки. Правда, для этого приходится сказать Мацукаве, чтобы он его подождал. У того такой вид — ну очень удивленный, — но он остается, Ханамаки не приходится его уговаривать. И он благодарен ему за это. Некоторое время они идут молча, но ни один не надевает наушники — это значит, что и Мацукава ждёт разговора. — Послушай, — одновременно говорят они, когда до дома Мацукавы — ближайшего из них — остается пара-тройка кварталов. — Говори, — сразу же говорит Мацукава. — Нет... — вроде начинает возражать Ханамаки, но всё-таки продолжает: — Слушай, я не знаю даже, что сказать, но это было странно. То, что произошло в субботу. И я, знаешь, хочу продолжать с тобой дружить. Но сможем ли мы, если я нравлюсь тебе, я вообще не знал, что тебе нравятся парни, ты же встречался с девчонками? Мацукава вздыхает, манит его за собой в небольшой парк, спрятавшийся между домами. Там они располагаются на скамейке. Всё это время оба молчат, Мацукава, видимо, собирается с мыслями. — Это сейчас прозвучит ужасно глупо, но я просто не знаю, что на меня нашло. Я просто подумал, что хочу это сделать, и сделал, но никакого подтекста, что ты мне нравишься в этом смысле или что я влюблен в тебя, — Мацукава пропускает смешок, — у меня и не было. Это просто ради эксперимента. — Ради эксперимента? — мрачно повторяет Ханамаки. — То есть ты украл мой первый поцелуй ради эксперимента? Мацукава фыркает, хотя пытается всё показать так, будто его нисколько не развеселила эта информация: — Так у тебя он первый? — Эй! Как будто у тебя он случился так давно. — Давно, — подтверждает Мацукава. — Ещё в средней школе. Ханамаки эта информация повергает в шок. — Ты мне больше не друг, — только и может вымолвить он, когда отходит. Мацукава смеётся. И Ханамаки от этого как-то даже легче дышится: два дня он проходил мрачнее тучи, а теперь они вместе сидят на скамейке и подшучивают друг над другом. — В общем, ты можешь мне не верить. В любом случае этого не повторится. Могу тебе обещать. Ханамаки думает, что, если Мацукава и соврал, что скорее всего так и есть, — Ханамаки этого достаточно. Ему не хочется вдаваться в подробности. Скоро выпускной у семпаев, потом короткие весенние каникулы, которые хочется провести весело. А без Мацукавы уже сложно представить себе веселье. *** Ойкава приглашает в первый день весенних каникул Мацукаву и Ханамаки к себе: — Чтобы отпраздновать моё назначение, разумеется, — изображает его Ханамаки, когда они с Мацукавой созваниваются вечером накануне. — О, мне он так же сказал, — негромко посмеивается Мацукава. — Мне кажется, завтра будет представлена модель Ойкава 2.0 — великолепный капитан волейбольной команды Аоба Джосай. Как ты думаешь, по этому поводу он поменяет укладку? — Ханамаки держит телефон плечом и параллельно черкает в открытой тетрадке по математике — там осталась еще пара листков, можно позволить себе такое безобразие. Он как раз рисует Ойкаву с прическами в стиле Jo-Jo. — Какой-то необыкновенный начес? Даже не знаю, — лениво отвечает Мацукава. Ему гораздо веселее обсуждать Ойкаву прямо при нем, чем за его спиной, так что Ханамаки обязательно на завтрашнем пикнике покажет ему свои почеркушки. — Я тебе скинул пару альбомов послушать, ты видел? — Да, но еще не слушал, — заторможенно отвечает Ханамаки, усердно выводя знак виктории, который показывает нарисованный Ойкава. Мацукава пускается в пространные объяснения, к какому году, жанру или его ответвлению относится музыка, которую он предлагает послушать Ханамаки. Вот о чем Мацукава может говорить почти бесконечно. Ханамаки не нужно особенно отвечать, да он толком и не может поддержать разговор. Сам он с большим удовольствием слушает всё, что предлагает ему Мацукава, но все-таки не считает себя таким меломаном. В принципе, их общение началось как раз из-за музыки. Они стояли в раздевалке, ждали, когда начнется тренировка, наблюдая за семпаями. И Ханамаки, чтобы меньше нервничать, нацепил на себя наушники. Тогда-то к нему и обратился Мацукава, с которым они до этого толком и не разговаривали, хотя он неоднократно видел его в коридоре. Ханамаки вынул наушник из уха — вопроса он не услышал: — Это The Smiths? — повторил Мацукава. Ханамаки даже не понял, что он имел в виду, поэтому Мацукава уточнил: — Ну, ты слушаешь The Smiths? Музыка играла фоново, слишком много нервов при поступлении в старшую школу, слишком много нервов при виде одного из лучших волейбольных клубов. Но теперь он прислушался: — Ага, точно, они, — ответил наконец Ханамаки. Они одновременно отвернулись друг от друга, слишком смущенные тем, что заговорили. А потом до Ханамаки дошло: — О, господи, это же сцена из «500 дней лета». В тот самый момент недоуменное выражение лица перешло к Мацукаве, а потом он хлопнул себя по лбу: — Точно! Воу. Кажется, я только что признался в том, что я смотрю романтические комедии. — Я первый в этом признался. И мы не продолжили хотя бы цитировать этот фильм, ну знаешь, было бы гораздо хуже, если бы мы начали спорить о том, кто наш любимец из Битлз. Потому что это естественно... — Джордж Харрисон. — Джон Леннон. Что, Джордж Харрисон? Ну ладно, в принципе, не Пол Маккартни, уже хорошо. Сразу было понятно, что Мацукава где-то на одной волне с Ханамаки. Можно сказать, это была дружба с первого взгляда, с тех пор они не прекращали общаться, не было еще ни одного вечера, чтобы они не перекинулись хотя бы парой слов в чате, а в школе они проводили каждую перемену рядом. Ханамаки рассказывал о новых фильмах, комиксах, манге: оказалось, что здесь их вкусы совпадали где-то на девяносто пять процентов, — а Мацукава не прекращал знакомить Ханамаки с новой музыкой. Иногда он находил какие-то группы, у которых даже толковых студийных записей не было. Ханамаки в этом не разбирался, в чем изначально не хотел сознаваться, потому что это увлечение музыкой казалось ему жутко крутым. Но в конце концов он осознал, что ни черта не понимает в некоторых стилях. Особенно когда Мацукава дал послушать набор каких-то шумов, но упорно продолжал называть их музыкой: — Да это жанр такой, — закатил он тогда глаза. — В чем прикол-то? — искренне удивлялся Ханамаки. После этого он перестал скрывать свое отношение к непонятной музыке, но это вряд ли сказалось на качестве их общения. Вечером, уже улегшись, он слушает то, что скинул Мацукава. Один из альбомов он оценивает как средней унылости, а вот второй поражает его, о чем он немедленно сообщает Мацукаве. Наутро Ойкава встречает их помятые лица немного недовольно. — У вас такой вид, как будто вы спали часа четыре. Ханамаки, у тебя зубная паста на щеке? — А зачем так рано звать в гости? — бурчит Ханамаки. Ойкава где-то сбоку возмущается, что двенадцать дня — это не рано, но Ханамаки готов с ним поспорить — очень рано, если ты ложишься в пять, а Мацукава трет большим пальцем его щеку, а потом почти дергается, резко убрав руку. «Чего это он?» — думает Ханамаки, а вслух спрашивает: — Там все? Больше ничего нет? Мацукава замирает, отдернув руку, смотрит на Ханамаки почти испуганно. И это вот уже напрягает Ханамаки: — Что с моим лицом? — он дотрагивается до своей щеки, проводит рукой, но нет, никаких открывшихся язв или первых признаков разложения он не замечает. Поэтому только бросает раздраженный взгляд на Мацукаву, а тот улыбается ему в ответ. Ойкава смотрит на них так, как будто пытается просчитать, как им лучше встать на волейбольной площадке, чтобы эффективнее играть. Пристальное внимание Ойкавы бесит, недосып бесит, нервный Мацукава — раздражает. На заднем дворе дома Ойкавы в раскладном садовом кресле их уже ждет Ивайзуми, в руках у него чашка с чем-то горячим, и Ханамаки невольно завидует ему. Мама Ойкавы готовит божественно — даже напитки, поэтому он радуется, когда Ойкава наливает ему из термоса в небольшую кружку чай с лимоном, пахнущий ягодами и мёдом. — Ты нас сюда морозить пригласил? — осведомляется Мацукава, отхлёбывая чай. — Очень смешно. Я просто немного не рассчитал. Родители ещё не уехали. Чуть позже и в дом приглашу. Ойкава и вправду говорит о волейболе, а еще о том, что он знает, кто придет из первогодок к ним. — Твои кохаи? — переспрашивает Мацукава в притворном ужасе. — Они еще кохаи Ивайзуми, так что, может, не всё потеряно, — вносит разумную мысль Ханамаки, и Мацукава нехотя соглашается. — По сути, его кохай, его преемник и всё такое — он к нам в школу точно не придёт, — почёсывая затылок, говорит Ивайзуми. — И слава богу. Ведёт он себя на площадке отвратительно, не чувствует остальных членов команды. Ойкава отворачивается за термосом, кончики ушей у него алеют то ли от мороза, то ли от негодования на бездарность, которую называют его кохаем. А Ивайзуми смотрит на него с каким-то неопределимым выражением лица — с беспокойством, что ли? У Ханамаки всегда были небольшие проблемы с тем, чтобы считывать эмоции, да и не интересно ему это, в общем-то. Рядом с калиткой тренькает велосипедный звонок, и Ойкава сразу оживает. Улыбается, глаза блестят — на велосипеде подъехала какая-то хорошенькая девушка. Она в милой шапочке, так что Ханамаки даже не может понять, учится она с ними в школе или нет, но Ойкава извиняется перед своими гостями и отходит к невысокому заборчику. — Это поклонница или его девушка? — интересуется Ханамаки. — Поклонница, — отвечает Ивайзуми. — Никогда не смогу понять, как он так нацепляет улыбку, просто чтобы поздороваться с какой-нибудь девушкой? — Ханамаки до сих пор невыспавшийся, а еще у него начинают мерзнуть пальцы ног в кедах, поэтому не особенно контролирует свой недовольный тон. И вспоминает, что Мацукава тоже пользуется популярностью. Не такой, как Ойкава: все поклонницы Мацукавы тихие и стараются выглядеть круче, чем есть. То есть, получается, Ивайзуми и Ханамаки те самые некрасивые друзья. Поэтому Ханамаки честно спрашивает: — А ты ему завидуешь? — Кому? Ойкаве? Нет, конечно, он ни с одной девушкой толком не встречался, у него в голове один волейбол. — А ты с кем-то, значит, встречался? — фыркает Ханамаки и искренне удивляется, получая утвердительный ответ. — Вообще-то, это не очень прилично. Да, я про выражение твоего лица. Я и сейчас встречаюсь. — Что? — громко восклицает Ойкава. — С кем? — Я уже полгода с девушкой встречаюсь, Дуракава, — закатывает глаза Ивайзуми. — Ты просто меня не слушал. Ойкава задумчив все время, пока они заходят в дом — потом наконец оборачивается к Ивайзуми. — Помню, ты говорил, что начал встречаться с Мидори-чан полгода назад... И ты до сих пор с ней? — Ойкава, кажется, в непритворном ужасе. — Ага, так оно и есть. Ойкава до сих пор пребывает в некотором шоке, поэтому приставку достает Ивайзуми, а закуски с кухни они приносят вместе. В комнате, правда, до сих пор царит тишина — Мацукава с благодарностью принимает свежезаваренный чай из рук Ханамаки, не прекращая что-то набирать в своем телефоне. Ивайзуми смотрит на надувшегося Ойкаву, и Ханамаки всё-таки решается разрядить обстановку: — А я тут недавно впервые поцеловался. Мацукава, конечно, давится чаем, закашлявшись. Ивайзуми сочувственно хлопает ему по спине, а сам говорит, глядя на Ханамаки: — Круто. А Ойкава наставляет его не быть таким же ветреным, как он, почему-то воодушевляется и искренне поздравляет. Наверное, тоже не так давно впервые поцеловался, заключает сам для себя Ханамаки. *** Днем позже Ханамаки сидит на диване Мацукавы, в комнате прохладно, и они укрыты одним пледом на двоих. Рубятся в обычные гонки, на эмуляторе сеги, который Мацукава приобрел в прошлом году на волне моды на старые игры. В основном они хохотали над каким-нибудь дурацким оформлением и, отыграв бой или гонку, переключали на другую игру. От обогревателя, что стоит посреди комнаты, от уютного тепла под пледом Ханамаки совсем развозит, голова тяжелеет, и он опускает ее на плечо Мацукаве, лениво щелкая кнопки на джойстике. Мацукава слишком резво поворачивает, но быстро выравнивает свою траекторию. Ханамаки безнадежно отстаёт, но азарта уже нет, зевается зато очень сладко. — Спать уже собрался? — Не, — тянет Ханамаки, взглянув на время. — Просто что-то сонно, и сморило немного. Ханамаки подтягивает ноги к подбородку, почти наваливаясь на Мацукаву. Тот замирает, выключает игру. — Чего ты? — Неудобно играть, когда ты почти лежишь на мне, — но Мацукава даже не пытается исправить положение дел, не отсаживается, не просит Ханамаки распрямиться. Значит, он, в общем-то, всем доволен. Мацукава тоже теплый, еще одна печка. Плечо у него, конечно, твердоватое, зато кожа на руке, ближе к сгибу локтя, нежная. Один раз случайно дотронувшись, Ханамаки уже не может перестать поглаживать. Мацукава в это время громко сопит носом. Ханамаки не знает, чем именно он в тот момент руководствуется, наверное, тем же порывом, как раньше Мацукава. И предлагает: — А может, еще раз ради эксперимента? Мацукава пристально глядит на него, пытаясь, видимо, разобраться, шутит Ханамаки или нет. Поэтому Ханамаки сам целует Мацукаву, легко, примерно так же он целует маму в щеку. Всё равно Ханамаки по-другому не умеет. Он даже не успевает отстраниться, как Мацукава его обнимает, почти ловя в свои руки, а руки у него крепкие и сильные. Ханамаки тоже не слабак и уж точно не самый мелкий в команде, но в таком кольце он чувствует себя почти невесомым. Он не знает, куда деть свои руки, поэтому просто кладет их на плечи к Мацукаве, а тот касается носом его щеки, нежно и коротко целует в губы, а потом, не встретив ни сопротивления, ни испуганного взгляда, прижимается уже крепче. — Расслабься, разожми зубы, — почти не отрываясь, произносит Мацукава. — Ммм, — мычит Ханамаки очень даже удивленно, когда чувствует чужой язык в своём рту. Но ему нужно совсем немного времени, чтобы войти во вкус и даже самому перехватить инициативу. Кажется, ему нравится целовать Мацукаву, нет, определенно, нравится. Кожа на шее у него тоже нежная, Ханамаки касается большим пальцем кадыка и ведет ниже, до самых ключиц. Кожа на собственных руках кажется грубой, но не оставляет никакого следа. И хочется обнять Мацукаву покрепче, сесть еще ближе, даже когда они перестают целоваться. Плед сбился и упал с дивана, Ханамаки только сейчас замечает, что одной ногой упирается в студеный пол, от этого становится зябко. А вот Мацукаве, судя по лицу, жарко. Челка взмокла, и одна прядь прилипла ко лбу, а скулы порозовели. Еще этот блеск в глазах — почти сумасшедший. После они включают фильм из разряда тех, что они видели чуть меньше тысячи раз, но он все равно пока не надоел. Ханамаки и до этого не испытывал угрызений совести, а сейчас — тем более, и поэтому наваливается на Мацукаву, с удовольствием усаживается как можно удобнее. Ханамаки не очень привык анализировать свои чувства, просто целовать Мацукаву приятно, приятно прижаться к нему, ощущать его тепло. Смотреть «Пятый элемент» и поспорить с ним, что если они и в этом году проиграют Шираторизаве, то на первом курсе он оденется на Хэллоуин как Руби Род. — Тебе пойдет, — со смешком замечает Мацукава. — Никогда не думал, что буду отчасти желать победы Шираторизаве. — Что? Я расскажу об этом Ойкаве, — угрожает Ханамаки. — Нет, я же пошутил. И ты в леопардовом комбинезоне — боже, мои глаза, — хохочет он. — И вообще, судя по образу, это точно должен быть Ойкава. — Значит, я буду Лилу, а ты Корбеном Далласом. Ханамаки только улыбается, но Мацукава почти сгибается пополам от беззвучного смеха. Продолжают просмотр фильма они именно так — распределяя нынешний состав команды по персонажам фильма. Футон для Ханамаки Мацукава стелит как обычно — на некотором расстоянии. Это Ханамаки замечает, уже выйдя из ванной. Укрывшись одеялом, он тут же жалеет, что не взял еще одни носки — замерзает он быстро, а по полу дует ужасно. Когда Мацукава возвращается, план назревает немедленно — отчаянные времена требуют отчаянных мер. Ханамаки пододвигается на своем футоне к Мацукаве, прижимается уже успевшим замерзнуть носом к спине и ледяными стопами касается обнажившейся из-под пижамных штанин горячей голени Мацукавы. — Боже! — дергается тот. — Я уж думал, что за прилив нежности, а это просто хитрый план. Давай я тебе носки дам? — Мне и так тепло, — отнекивается Ханамаки и прижимается покрепче к Мацукаве со спины. — Ты сейчас привыкнешь, они согреются, не переживай. — Я и не переживаю, — глухо говорит Мацукава, видимо, уткнувшись лицом уже в подушку. И берет Ханамаки за руку, за ту самую, которой Ханамаки обнимает его со спины. Ханамаки не знает, то ли он и вправду убедил Мацукаву, то ли ему и самому нравилось лежать вот так — даже пускай с холодными пятками в сгибе колен. *** Ханамаки нравится эта игра «ради эксперимента». Он ее продолжает и на следующий день. Это оказывается очень легко — просто протянуть руку, прикоснуться к взъерошенным со сна волосам Мацукавы, запустить в них пальцы, а потом обнять за шею. Они и раньше касались друг друга, и достаточно часто, Ханамаки и раньше засыпал на его плече, когда они долгие часы ехали в автобусе в тренировочный лагерь. В этом не было ничего необычного, ничего, на чем стоило бы зацикливаться. Просто теперь касаться хотелось чаще. И Ханамаки не видит особенных причин, почему ему нужно сдерживаться. У Ханамаки не возникает ощущения, что они делают что-то неправильное, но Мацукава остужает его пыл, призывает к благоразумию. — Да я знаю, знаю, что это не очень воспринимается в обществе, — они как раз сидят на той же самой скамейке в парке, где состоялся их важный разговор. — Но. Держать тебя за руку — это, оказывается, так просто. И целовать. И вообще. Я сам не ожидал, а когда попробовал, то все как будто встало на свои места. Мацукава смотрит на него удивленно, как будто Ханамаки сделал что-то невероятное, сальто-мортале с места и с первого раза, а потом крепко обнимает его, уже сам не стесняясь возможных пешеходов. Весенние каникулы пролетают со свистом. В последний день перед учебой Ханамаки и Мацукава встречаются в семейном кафе с Ивайзуми и Ойкавой, чтобы сверить домашнее задание и обсудить какие-то мелочи, да и просто поболтать — они раза четыре выбирались поиграть в волейбол с еще парочкой ребят-третьегодок из второго состава, но толком не разговаривали. Большую часть времени Ханамаки и Мацукава провели вдвоем. Ойкава наверняка все каникулы смотрел записи старых волейбольных матчей, а Ивайзуми гулял со своей девушкой — Ханамаки видел их несколько раз по вечерам. Девушка оказалась ему под стать — простая и симпатичная, и слишком громко, по мнению самого Ханамаки, смеялась над его шуткой. Но, кажется, это придавало ей какое-то очарование. Втроем они склоняются над тетрадкой Мацукавы, сверяют свои домашние задания с его, Ханамаки нервно черкает на листке, Ойкава зажимает карандаш между носом и губой и пустым взглядом пялится на таблицу, а Ивайзуми чешет затылок и ругается под нос, что никогда не запомнит эти гребаные даты. — Почему?.. — Ханамаки даже не успевает договорить свою претензию о том, почему Мацукава раньше не давал ему эту чудо-тетрадку и не помогал ему, как тот просто ему отвечает: — Ты не просил. А ведь и вправду, когда они встречались у Мацукавы, занимались они в основном математикой, а потом им уже надоедало торчать над домашним заданием — каждый раз находились дела поинтереснее. Видео в интернете, музыка новая, фильмы, поцелуи, опять видео, опять поцелуи. Нет, Ханамаки определенно не жалеет о проведенном таким образом времени. Но он все равно бросает полный укора взгляд на Мацукаву, а когда тот улыбается, то не может сдержать улыбки в ответ. Ханамаки хочет вернуться обратно к записям в тетради, но неожиданно ловит на себе взгляд Ойкавы — не тот, каким он пялился на таблицу с датами и именами, почти рыбий, а внимательный и оценивающий. С серьезной миной и карандашом-усами он выглядит так нелепо, что Ханамаки прыскает. Карандаш сразу падает на стол. — У тебя такое страшное лицо было, как будто ты Ушиваку увидел и теперь пытаешься понять, как побольнее его задеть, — продолжает посмеиваться Ханамаки. Ойкава по-дурацки отшучивается — над ним стебется Мацукава; Ойкава задирает нос — Ойкава огребает от Ивайзуми. Они так и продолжают сидеть, пьют свои напитки, Ханамаки с удовольствием слизывает соль с картошки фри, Мацукава мимолетно поглаживает его по колену. Ивайзуми рассказывает о своих каникулах, о своей чудесной Мидори. Ойкава в ответ на эти рассказы подшучивает над ним, говорит, что он мужлан, поучает его, как нужно было себя повести с девушкой, если бы он не был столь неотесанным. Когда Ойкава заводит разговор о волейболе, Мацукава показательно начинает храпеть, а Ханамаки сразу же падает лицом в стол, притворяясь спящим, и даже Ивайзуми поддерживает их игру, откинув назад голову. Ойкава только закатывает глаза. — На самом деле, — говорит Ханамаки, приподняв голову, — мы, может, и не такие помешанные на волейболе, как наш капитан, но мы все равно хотим выиграть. Честно. Ойкава фыркает, как будто это ничего для него не значит, но потом немного смущенно опускает глаза: — Я знаю. *** — Ты заметил, как он смотрел на нас? — Ханамаки идет с Мацукавой настолько близко, чтобы их плечи соприкасались при каждом шаге. Это немного неудобно, и они периодически толкают друг друга сильнее, чем нужно, но тактильный голод хоть чем-то подпитывается. — Ты про кого? — Про Ойкаву. Он так смотрит на нас, как будто оценивает. Мацукава мычит и неопределенно пожимает плечами. Видимо, не обратил внимания, ну ладно, думает Ханамаки. — Ты домой? — Хочу взять форму и прийти к тебе. Можно? — Что за вопросы, — Мацукава улыбается и сворачивает к своему дому, обернувшись на мгновение: — Я буду ждать. Ханамаки наспех здоровается с мамой Мацукавы, когда забегает к ним в дом, а та, на удивление, выходит из кухни, хотя все дни каникул она не особенно церемонилась: — Завтра первый учебный день. Неужели ты и с началом учебного года будешь так же часто появляться у нас, Ханамаки-кун? — мама Мацукавы неожиданно выходит в коридор, заставив Ханамаки резко затормозить. — Стоит ли загадывать, Мацукава-сан, — Ханамаки улыбается, но губы мамы Мацукавы даже не дрогают. — Это выпускной год, он очень важен для вас. Надеюсь, вы как следует постараетесь. И не будете отвлекать друг друга от учебы. Ханамаки ошарашенно кивает, забирает закуски, которые та ему протягивает. В комнате он ставит тарелки на ближайшую полку — Мацукава сидит в наушниках за компьютером, играет в какую-то онлайн-игрушку и не слышит, как Ханамаки заходит. Он приближается к нему со спины, обнимает поперек груди. Мацукава вздрагивает от неожиданности, но сразу поднимает голову, зная точно, что это именно Ханамаки позади. Ханамаки стягивает наушники с головы Мацукавы и сразу же вплетает пальцы в волосы, а Мацукава уже тянется весь за приветственным поцелуем. У Ханамаки внутри как будто все волнуется: вот теплая рука поглаживает его по спине, нащупывая косточки позвонков, дыхание Мацукавы на губах, горячая шея под ладонью и мягкие волосы. Они целуются и несмело соприкасаются языками, опасаясь, что их затянет еще больше. — Ты закрыл дверь? — мычит негромко Мацукава, не отрывая губ от щеки Ханамаки. — Закрыл, но не запер. — Запри. — Слушаю и повинуюсь. Они проводят вечер как обычно за просмотром видео из интернета, потом играют в какие-то бродилки, периодически целуясь. Ханамаки не уверен, но ему весь вечер кажется, что спокойствие Мацукавы чем-то нарушено. Он более замкнут, как будто его мысли прямо сейчас заняты другим, он даже на шутливые выпады Ханамаки реагирует не так ярко, как обычно. Но, думает Ханамаки, если он захочет что-то сказать, то он скажет. Нет нужды его донимать. Когда они уже лежат в полной темноте, Ханамаки на ощупь находит его руку под одеялом, выводит по ладони узоры пальцем, Мацукава наконец заговаривает: — Мама настаивает на том, чтобы я бросил один из клубов. Чтобы я мог подготовиться к экзаменам. Ханамаки молчит, ждет продолжения, сжимая ладонь. — Это мелочь, но почему-то обидно. А обиднее всего, что она сказала, чтобы мы перестали видеться так часто, как на каникулах. Никаких ночевок посреди учебной недели. По крайней мере, до первого среза знаний. Потом по результатам уже посмотрит. — А ко мне приходить? — шепчет Ханамаки. — Тоже не вариант. В общем, надо все сложить на алтарь учебы, — он вздыхает, поворачивается на бок, пододвигает Ханамаки ближе к себе, только для того, чтобы уткнуться носом в плечо. — Если бы я не был в основном составе, еще бы и волейбола лишила. «Глупая женщина», — думает Ханамаки, но не рискует произнести это вслух. Он целует Мацукаву сначала в макушку, а когда тот поворачивается удобнее — в губы. Его дыхание отдает мятным запахом зубной пасты, они целуются нежно и долго, пока Мацукава не отстраняется с усилием. — Нужно спать. — Да, — соглашается Ханамаки, но не спешит разомкнуть объятия и отвернуться от него. Гладит по волосам, растрепывая еще больше. От близости немного жарко, но все равно хочется быть еще ближе. Одну ногу Ханамаки закидывает на бедро Мацукавы, а другую просовывает между его ног. И упирается своим бедром в его стояк. Мацукава сопит и делает попытку отодвинуться, но Ханамаки не отпускает, целует с еще большей страстью. Это приятно — чувствовать член Мацукавы, то, как он сжимает спину Ханамаки и проводит с силой по лопаткам, как будто их желания слились в одно. Он чувствует возбуждение Мацукавы так же остро, как и свое. Живот на контрасте с прохладными пальцами Ханамаки кажется обжигающе горячим, Мацукава шипит от такого прикосновения и кусает мягко за подбородок. Тянется к его шее, прихватывает кожу губами, втягивает несильно, не до синяков уж точно. Ханамаки вздрагивает, прижимаясь к Мацукаве еще плотнее. — Твою мать, — Мацукава нависает над Ханамаки, прижимает его к полу. Ханамаки старается не нервничать, но получается у него почему-то из рук вон плохо, когда он скользит рукой по животу под резинку пижамных штанов Мацукавы. Так глупо, но он умудряется волноваться. Член Мацукавы крепкий, и его оказывается приятно трогать, скользить по нему кулаком. Мацукава даже замирает. — Боже, это было необязательно… — Слишком поздно, — фыркает Ханамаки и улыбается, глядя Мацукаве прямо в глаза. — Родители дома, — выдыхает Мацукава, толкаясь Ханамаки в кулак. — Плевать. — И правда, — соглашается Мацукава на удивление быстро и просовывает свою руку в штаны Ханамаки, гладит большим пальцем по головке. Ханамаки кроет. Он выгибается и стонет, негромко, но достаточно, чтобы Мацукава судорожно начал ему шептать: «Тише, тише». Ханамаки кусает губы, стараясь больше не издать ни звука и выровнять дыхание, но у него не получается, сердце колотится где-то в глотке. Он почему-то чувствует себя счастливым и очень желанным, и ему хочется сказать что-нибудь невероятно приятное Мацукаве, но в голову не идет ничего. Они кончают почти одновременно. В общем-то, Ханамаки даже не успевает отследить — так ему хорошо. Мацукава просто откатывается и шумно дышит где-то сбоку. А может, это его собственное дыхание. Мацукава нависает над ним через несколько минут, прикасается мокрой прохладной тканью к животу. С запозданием до Ханамаки доходит, что это влажные салфетки. Мацукава изучающе рассматривает лицо Ханамаки, опять коротко целует. — Полежи на мне, — просит Ханамаки. — Что? Ну, ладно, — он негромко фыркает от смеха и укладывается на Ханамаки между его ног. Расслабляется, из-за этого Ханамаки чувствует, насколько он тяжелый, и даже дышать становится труднее. — Не тяжело? — Тяжело, — еле слышно отвечает Ханамаки. — Но очень приятно. *** К огромному разочарованию Ханамаки, на первой тренировке новичков нет, поэтому следующую он ждет с нетерпением. И смотрит на мелких, хоть и высоких парней — какие же они нескладные, неужели они сами все такими были? Первым, кто привлекает внимание Ханамаки, оказывается высоченный парень, который щенячьим взглядом смотрит на Ивайзуми. Он аж замирает, когда видит его прическу и её сходство с луковицей, старается отвести взгляд и, что очень важно, не смеяться. Он только выразительно смотрит на Мацукаву, но тот изучает больше свои новенькие кроссовки, чем первогодок. Лукоголовый оказывается кохаем Ивайзуми и Ойкавы, как и еще один паренек, который кажется попросту индифферентным ко всему окружающему миру. Даже почти не морщится, когда Ойкава забрасывает к нему на плечо руку и улыбается своей самой слащавой улыбкой. В клуб пришли и еще новенькие, но у них не было таких выдающихся показателей, да и внимания меньше привлекли, и это единственное, что развлекало Ханамаки в последние дни. Когда они разговаривали с Мацукавой о том, что на пару месяцев у них не будет никаких совместных ночевок, Ханамаки не понял всей трагедии. Он вообще думал, что Мацукава слегка преувеличивает значимость проблемы, но вот они уже почти неделю расходятся каждый к себе домой сразу после тренировок, и это… убивает. Ладно, думает Ханамаки, может, не убивает, скорее, просто досаждает. За время каникул он, оказывается, успел привыкнуть к гораздо большей близости с Мацукавой, чем обычно. А еще та ночь перед первым днем учебы. Он впервые так быстро встал утром, и ему сразу хотелось улыбаться, он даже напевал себе под нос какую-то модную попсовую песню, а Мацукава посмеивался над тем, что он фальшивит. Даже за завтраком они переглядывались, а на линейке Ханамаки поворачивал голову и видел, что Мацукава смотрит на него. Зато появляется стимул учиться. Хочется попасть в тот же университет, что и Мацукава. По вечерам они переписываются, сверяют ответы, иногда созваниваются, чтобы решить все вместе. И от этого тоже берет тоска по каникулам, когда они почти круглые сутки проводили друг с другом. В школе, как оказывается, есть очень мало укромных уголков, где можно спрятаться от лишних глаз. Но всего первая неделя учебы: вполне возможно, они что-то упустили из виду. Как-то раз на пробежке он ловит на себе взгляд Ойкавы, такой же, как в кафетерии. Они бегут с Мацукавой, негромко переговариваясь, Ойкава обгоняет их, заглядывая через плечо на короткий миг. — Наш капитан злится на нас? — фыркает Ханамаки. А Мацукава почему-то не смеется. — У него взгляд как рентген, — отзывается Мацукава. — Хорошо, если его просто раздражают разговорчики в строю, но вряд ли. — Тогда что? Мацукава пожимает плечами, явно задумавшись. — А, не парься, — хлопает его по плечу Ханамаки. — В субботу приходи ко мне, мать уйдет на дежурство, вся ночь наша, возьми гитару. Это же не посреди недели? У тебя мама не будет против? — Надеюсь. — Если что — отпрашивайся у отца, говорят, это помогает, — Ханамаки фыркает, и Мацукава наконец улыбается в ответ. Суббота, кстати, проходит замечательно. Это странно, и Ханамаки не понимает, как произошел этот переход, но теперь рядом с Мацукавой он иногда испытывает что-то отдаленно похожее на волнение, щекочущее счастье, которое разливается по его венам. И именно из-за этого чувства Ханамаки теперь чаще смеется рядом с ним над любой дурацкой шуткой, да даже просто от разговоров. Это какое-то безумие, и Ханамаки кажется, что вот-вот отпустит, станет проще дышать, воспринимать мир не так, будто надышался веселящего газа, но этого не происходит. Он смеется Мацукаве в губы, крепко обнимает и не отпускает, пока тот переписывает решение задачи у него дома; он вдыхает его запах перед уходом, чтобы лучше запомнить, и все равно этого катастрофически мало. Они оба должны были со временем привыкнуть к тому, что они могут только раз (и то не каждую неделю) вдоволь насладиться друг другом. Но этого не происходит. Ханамаки еще никогда так не ждал контрольных за триместр. Часто на него накатывает возбуждение прямо в раздевалке. Он не думал, что можно так реагировать на человеческое тело, но когда он смотрит на полуобнаженного или полностью обнаженного Мацукаву, ему хочется немедленно коснуться его кожи, припасть губами — куда дотянется. Когда они задерживаются позже всех в раздевалке, после того как убирали зал, он так и делает. Подтягивает к себе Мацукаву за бедра, целует нежную кожу, приподнимая шорты, а сам поглаживает наливающийся кровью член. Он впервые обхватывает его головку губами, потому что хочется вылизать Мацукаву с ног до головы, сделать ему приятное. И Мацукава дышит хрипло и возбуждающе, кладет ладонь Ханамаки на затылок, мягко ворошит волосы. — Мы осквернили клубную комнату, — отдышавшись, говорит Мацукава, пока Ханамаки пьет воду из бутылки. — Иди сюда. И заключает его в объятия. *** Перед тренировочным матчем Яхаба выглядит спокойным. Или почти спокойным. По крайней мере, так кажется Ханамаки, когда они с Киндаичи возвращаются с прогулки. Они рассказывают, что успели познакомиться с командой Карасуно, где связующий — прямой наследник Ойкавы. Или как-то так. Ханамаки интересуется у Яхабы, настолько ли противный характер у того связующего, как и у Ойкавы, но тот только сдувает с глаз челку. Зато Киндаичи разливается соловьем. Правда, обращается он больше к Ивайзуми и Мацукаве и уверяет, что победить Карасуно будет не так уж и сложно, раз у них такой связующий. — Нельзя недооценивать противников, — Ивайзуми это говорит так внушительно, что Киндаичи невольно сжимается. И глядит очень виновато ему в спину, когда Ивайзуми отходит к тренеру. Мацукава хлопает его по лопатке, прижимает к себе за плечо и говорит что-то явно ободряющее. Ханамаки смотрит на это зрелище с какой-то нежностью, ему нравится, когда Мацукава бывает таким — заботливым семпаем. Когда взгляд Ханамаки падает на Яхабу, он понимает, что ему самому тоже не помешает побыть таковым. Он сидит на скамейке, вытянув ноги и низко опустив голову, глядя в пол. Ханамаки треплет ему волосы одним легким движением руки. — Ханамаки-сан? — Яхаба поднимает на него свои оленьи глаза, по-другому не скажешь. Они влажные, большие и взволнованные. — Наверное, сейчас сидишь и думаешь, что Ойкава тебя нехило так подставил? Это всего лишь тренировочный матч. Чтобы узнать, так сказать, возможных соперников в лицо. Кроме того, с тобой твои семпаи и вся команда. Будем вместе сыгрываться. — С-спасибо, — Яхаба удивленно моргает. — Не знал, что ты так умеешь. Думал, будешь подшучивать. — Черт, испортил свой имидж. Яхаба улыбается ему и идет на площадку разминаться с командой. Ханамаки встает позади Мацукавы, тот оборачивается, ухмыляясь: — Удивительно, Ханамаки-семпай, оказывается, такой вдохновляющий пример. Ханамаки легонько пинает его под коленку, в ту точку, из-за которой у него ноги подгибаются. — Ханамаки, какого черта, ты мне тут травму еще одну хочешь обеспечить? — Господи, Мизогучи такой горячий парень, — реагирует Ханамаки на голос и тут же извиняется, машет руками, дескать, все хорошо. — Может, позовем его третьим? — шепчет Мацукава, и Ханамаки хохочет, уткнувшись ему носом в плечо. Когда Ойкава появляется, это слышно — с трибун кричат девчонки. Только он смотрит пару минут на матч и уходит разминаться. В третьем сете Карасуно вырываются вперед. Яхаба отлично справляется со своей обязанностью, но у него нет опыта Ойкавы, нет его роста для того, чтобы хорошо блокировать, нет такой сыгранности с остальными игроками первого состава. Кажется, он и сам ждет, когда появится Ойкава, потому что выдыхает и расслабляется, когда тот выходит на подачу. Третий сет они все равно проигрывают, и после, когда Ойкава куда-то пропадает, Ханамаки приходится опять ободрять Яхабу: — Отлично сыграли, — и Ханамаки и вправду так думает. — Это сарказм? — недовольно бурчит Яхаба, а потом отмахивается. — Я тебе верю, в смысле мне и вправду понравилось играть с вами со всеми. И я буду тренироваться. Чтобы выходить, если что, вместо Ойкавы. — Отличный настрой, — говорит непонятно откуда взявшийся Мацукава. — Наш ребенок. — Наш малыш, — тут же подхватывает Ханамаки, и они вместе с Мацукавой в две руки растрепывают его челку, и без того повидавшую сегодня всякого. Чуть позже в раздевалке они с Мацукавой подшучивают друг над другом, и Ханамаки толкает его бедром в ответ на какую-то колкость. И опять ловит на себе этот взгляд Ойкавы. И почему он пялится? Сами только что в зале с Ивайзуми бесились, как дети малые. Раздражает. — Сегодня вечером пойду записываться на подготовительные курсы, — говорит Мацукава, стянув с себя футболку. — О нет. Какой ужас, — и Ханамаки и вправду в ужасе. Мацукава кивает. — Я знаю, о чем ты думаешь. Насколько мы теперь будем реже видеться. Но ты же вроде хотел поступать со мной в один университет? И улыбается заговорщически. От вида такой улыбки у Ханамаки опять это щекочущее чувство, из-за которого хочется смеяться. Видимо, именно это ощущение называют бабочками в животе. И он смеется. Они в раздевалке, рядом переодевается вся команда, но на несколько секунд Ханамаки как будто отрубает от внешнего мира, ему кажется, что они здесь одни, только вдвоем. И приходится сделать неимоверное усилие воли, чтобы не потянуться к Мацукаве за поцелуем. Мацукава уходит пораньше, не дожидаясь Ханамаки, чтобы успеть в университет. Поэтому Ханамаки собирается еще ленивее, чем обычно, наблюдает, как Ойкава говорит Ивайзуми, что он потом его догонит, а сам роется в телефоне, иногда посматривая в сторону Ханамаки. Стоит Ханамаки накинуть на плечо сумку, как Ойкава неспешно встает и выходит вместе с ним. — Я хочу поговорить, — говорит он это без игривости в тоне, как они обычно общаются. Настроен он и вправду серьезно, и Ханамаки это не нравится. Внушает опасение. — И о чем же? — О вас с Мацукавой. Ханамаки удивленно приподнимает брови: — С чего бы мы тебя так взволновали? Мы вроде не ссорились, — фыркает Ханамаки, ухмыляясь, но улыбка сползает с его губ, когда он видит уж слишком решительное лицо Ойкавы: — Да что стряслось? Чего у тебя лицо такое, как будто ты на похороны пришел? — Вы встречаетесь? — спрашивает Ойкава и тут же краснеет, несильно, но видно, что он смущен. — В каком смысле? — опешив, переспрашивает Ханамаки. — В смысле ходите на свидания. И тому подобное, — Ойкаве, видимо, не хочется вдаваться в подробности. Ханамаки не знает, как реагировать на этот вопрос. Отрицать глупо, да и не хочется, но если он скажет правду, то как это воспримет Ойкава? Хотя, в общем-то, какая разница. — Ну, мы не вешаем ярлыки на наши отношения, но если тебя интересуют какие-то подробности о поцелуях и тому подобном, то я отвечу — да, бывает такое. — В последнее время это становится слишком очевидно. Может, конечно, играет роль то, что я видел, как вы целовались в раздевалке, когда остались убирать зал, но замечать это я начал давно. — Ты меня отчитываешь? — Ханамаки притворно хватается за сердце, и Ойкава качает головой, всем своим видом говоря: «Не паясничай». — Ты можешь хоть к чему-то отнестись серьезно? Если вас учителя заметят, то состоится не очень приятный разговор. Я просто хочу попросить, чтобы вы были осторожнее. — С чего такая забота? Боишься, что когда это обнаружат, то нас отстранят от клубной деятельности? — с язвительностью в голосе спрашивает Ханамаки, а потом замолкает, заметив обиду на лице Ойкавы. — Прости. — Ничего. Но это и вправду может вызвать некоторые проблемы. И я действительно о вас беспокоюсь. — Как капитан? — не удерживается Ханамаки. — И как друг, да, — Ойкава подтягивает к себе Ханамаки за плечо и дает ему шутливый подзатыльник. Ханамаки тут же отвечает на выпад толчком под ребра. Ойкава отпускает его, когда они добираются до супермаркета. Они заходят туда, Ойкава покупает молочные булочки, улыбаясь пожилой женщине за прилавком. Даже та краснеет, как и многие девчонки. Ханамаки притворно кашляет, а сам смеется, прикрыв рот рукой. Когда они уже выходят, он спрашивает, скорее из любопытства, чем на самом деле волнуясь по поводу ответа Ойкавы: — А как ты… как ты относишься к тому, что между мной и Мацукавой происходит? Ойкава окидывает его быстрым взглядом и возвращается к булочке, распаковывая ее без спешки. — Это сугубо ваше личное дело. Так что мне все равно, — он отрывает зубами кусочек сдобы и, только когда проглатывает, заговаривает вновь: — Но ты вообще выглядишь счастливым. И Мацукава вроде тоже. По его лицу не всегда можно точно понять, о чем он думает. Ханамаки фыркает, лицо Мацукавы сразу всплывает у него перед глазами. Странно, в школе он и вправду лишь иногда ехидно ухмыляется, а чаще всего ходит с выражением напускного пофигизма. А когда они с Ханамаки наедине, то… То в голову приходит сразу много его выражений. Вот он морщит нос, когда негромко смеется, или то, как он хмурится, когда ему не нравится песня, которая понравилась Ханамаки. Еще он передразнивает его, корчит рожицы — все оттенки Мацукавы Ханамаки уж точно собрал. Уже позже дома, поужинав и проводив маму на дежурство, Ханамаки набирает сообщение Мацукаве, коротко рассказав о разговоре с Ойкавой. Мацукава отвечает только через полчаса, и там всего три слова: «Я могу зайти?». Ханамаки дает добро, предвкушая очень удачно проведенный вечер наедине, даже хочет пойти почистить зубы, но это уж слишком глупо, слишком старательно. Поэтому он просто греет чайник. Мацукава появляется на пороге минут через двадцать. Ханамаки целует Мацукаву, тот отвечает, но коротко, видно, что он спешит. А вот куда — непонятно: — Ты рассказал Ойкаве о нас? — Мацукава нервничает, и это заметно по тому, как его взгляд бегает, не задерживаясь ни на одном из предметов кухни. Как он облизывает пересохшие губы. — Не нужно так накручивать себя, он нормально отнесся, все хорошо, никому о нас не известно, — обычно успокаивает из них двоих именно Мацукава, и видеть его таким непривычно. Ханамаки обнимает его и хочет успокоить, приласкав, но Мацукава смотрит на него почти строго. — Я просто имею в виду, почему он вообще решил об этом спросить у тебя? — Мацукава складывает руки на груди, перебирает пальцами по плечам. И не смотрит прямо на Ханамаки, взгляд все время соскальзывает. — Увидел нас в подсобке или типа того. Может, в раздевалке, я точно не помню, — Мацукава смотрит на него так затравленно, что Ханамаки начинает догадываться, какая будет у него реакция. И только медленно качает головой: — Нет. Нет. Нет. — Мы не должны делать больше этого в школе… — Перестань, это глупость, ну один раз кто-то заметил — да и то Ойкава, — Ханамаки делает шаг вперед, подается всем телом к Мацукаве, лишь бы он его услышал, лишь бы встал на его сторону. — А если в следующий раз будет учитель? Или завуч? — Мацукава не двигается с места, зато теперь хотя бы смотрит на лицо Ханамаки, а не на микроволновку. Ханамаки осторожно кладет ему руку на плечо, как будто боясь спугнуть. — Просто неприятный разговор. Погрозят нам пальчиком, какой ужас. Не нужно так волноваться из-за этого. Потом на нас просто перестанут обращать внимание… — Потенциально это очень смачная сплетня, которую будут мусолить все в школе и в городе, пока не дойдет до родителей, — Мацукава прерывает его резко, и Ханамаки это задевает, он заводится с полуоборота, как, в общем-то, было всегда. Убирает с его плеча руку, сжимает кулаки. — Так вот ты о чем беспокоишься? Что мама лишит тебя еще какого-нибудь увлечения? Как она, кстати, тебя сюда-то отпустила, ты же вечно у нее под контролем! — Да, я беспокоюсь, и я не вечно у нее под контролем. Я не хочу, чтобы она нервничала из-за меня, пока я живу в ее доме. — Ты просто маменькин сынок, — Ханамаки чувствует странное почти ядовитое удовлетворение, когда он говорит это. Но Мацукава старается оставаться спокойным и почти не реагирует на выпад: — Очень просто говорить такое, когда ты не видишь свою маму большую часть суток. Послушай, я не хочу ссориться, я не понимаю, почему тебя так напрягает то, что мы не будем целоваться и заниматься сексом в школе, — Мацукава говорит так, как будто они занимались сексом там как минимум каждый день, но ведь это неправда. Один раз слюнявый минет в пустой раздевалке. — Серьезно? То есть тебе достаточно раз в неделю — и то не каждую — встречаться? — Ханамаки замолкает, как будто подавившись мыслью, и в это время Мацукава начинает что-то говорить, но Ханамаки его не слышит, в голове стучат только два слова: — Ради эксперимента. — Нет, послушай. — Ты сразу это сказал. — Ты мне тогда не оставил выбора! — Мацукава даже крепко вцепляется ему в плечи, Ханамаки пытается сбросить его руки, но ему это не удается. — Послушай меня. Послушай! — Ханамаки смотрит ему в глаза и думает, что это ужасно обидно. Особенно то, что у него прямо сейчас начинает щипать нос. — Тогда я сказал это просто, чтобы замять. Ты, по сути, меня шантажировал. Говорил, что ты не уверен, сможешь ли со мной дружить дальше, если я в тебя влюблен. А я просто не хотел отказываться от тебя. И я был готов молчать. У Ханамаки расслабляются плечи, Мацукава тоже явно чувствует, как тот обмяк, потому что пальцы теперь не сжимают так крепко. Ханамаки думает, что не понимает того, прошлого себя. В смысле он и вправду был настолько шокирован, что хотел отказаться от Мацукавы? — Прости меня, — бормочет негромко Ханамаки спустя минуту, проведенную в молчании. — Ничего. Я бы, наверное, что-то такое же сказал, — Мацукава вздыхает, и Ханамаки делает шаг к нему навстречу, обнимает, утыкается носом в изгиб шеи. — Расстроился? — кивок. — Все хорошо. Он гладит Ханамаки по затылку, слабо массируя, приподнимая короткие волосы на голове, шее, отчего хочется прижаться еще крепче. И вообще не отпускать. Никогда. — Когда мы уедем в университет, будем жить в одной комнате. Нас никто не будет знать в том городе… — В каком? — В каком хочешь. Нагоя. Осака. Токио. Иокогама? Можем выбрать город поменьше, — Мацукава говорит негромко, опаляя горячим дыханием ухо Ханамаки, отчего тот ежится и почти мурлычет. — Сможем гулять вместе и не оборачиваться на прохожих. По вечерам играть в волейбол. — А ты будешь играть на гитаре в каком-нибудь задрипанном баре. В тебя влюбится куча девчонок, но ты будешь верен только мне, — посмеивается ему в плечо Ханамаки. — Точно. И жить мы будем в крохотной комнатке, а когда я буду тебя трахать так, что ты будешь кричать от восторга, соседи будут к нам стучаться. Ханамаки порывисто целует его в губы — влажно и даже неловко поцарапав язык об острую кромку зубов. Мацукава сразу же поддается — кладет свою крупную горячую ладонь ему на спину, сжимает футболку так, что ее ворот врезается в горло Ханамаки. — Давай по-быстрому? — предлагает Ханамаки, а Мацукава сминает его губы еще одним поцелуем. — Ты же знаешь, что я не могу тебе отказать. *** На следующий день Ханамаки демонстративно отворачивается от Мацукавы, когда видит его в коридоре, но машет ему рукой и громко приветствует. Кажется, тот смотрит на него с легким недоумением. В столовой он глядит на его еду, но никак не на Мацукаву, на тренировке — на мяч, но никак не на Мацукаву, общается он с ним, глядя на Ивайзуми, отчего тот бесится и призывает Ханамаки перестать паясничать. — Я не паясничаю, — серьезно говорит он. Он доводит Мацукаву до того, что они остаются в раздевалке вдвоем, пока Ивайзуми с Ойкавой продолжают тренировать подачи. И тогда Мацукава прижимает Ханамаки к стенке. Обхватывает его лицо ладонями, крепко фиксируя, и Ханамаки, можно сказать, впервые за день смотрит на него прямо, не пытаясь спрятать взгляд. И не может удержаться от смешка, потому что Мацукава явно раздосадован. — Что ты смеешься, лисья морда? — Мацукава ласково треплет его за щеки. — Ты же сказал, что нас не должны заметить в школе. Ну, всю подноготную наших отношений. А мне кажется, что я смотрю на тебя чересчур уж влюбленным взглядом, — поясняет Ханамаки. — О, — задумчиво тянет Мацукава, руки отпускают лицо. Кончики пальцев еле ощутимо и легко касаются кожи на шее. — Возможно, в этом и есть рациональное зерно. Он негромко смеется, и это отдается щекоткой где-то под ребрами. — Но ты все равно идиот. *** Мама Ханамаки, осунувшаяся после очередной смены в больнице, сидит напротив, подперев голову рукой, и зевает, прикрывая рот маленькой ладошкой. Ханамаки же сам ест рис с яйцом, и они продолжают спорить: — Ты бы шла спать, мама, тебе нужно отдохнуть. — У меня сын уезжает в другой город, и еще неизвестно, когда я его увижу, а он даже не хочет толком со мной попрощаться, — она произносит это почти лениво и немного равнодушно, что Ханамаки не удерживается от укоризненного взгляда. — Приедешь на праздники? — Возможно. Если ты возьмешь выходные. — Значит, не приедешь. Понимаю, — она усмехается, но, заметив возмущенный взгляд, закатывает глаза. — Возьму я выходные, постараюсь уж точно. В кухонном окне он видит подъехавшую машину семьи Мацукавы и запихивает остатки еды одним махом под ругань матери, что его стошнит и нечего так торопиться. Она выходит вместе с ним к дороге, кутаясь в огромный свитер и почти сразу начиная дрожать от холода. Мацукава выходит из машины и еле слышно здоровается с Ханамаки, да и у самого Ханамаки почему-то голос садится, и он шепчет. И улыбается. Родители негромко разговаривают друг с другом, стараясь не нарушить тишину раннего утра, мама Мацукавы рассказывает о чудесной квартире, которую они «нашли специально для Иссея и Такахиро-куна». И обещает как-нибудь пригласить на кофе, чтобы показать фотографии той самой квартиры. Мама обнимает Ханамаки на прощание почти как в детстве, только теперь это Ханамаки приходится наклониться к ней. Всю дорогу до вокзала он смущен, а еще взволнован, ему не верится как-то в реальность происходящего. И поверится, наверное, только уже на самом месте. — Документы взял? — спрашивает Мацукава, улыбаясь уголками губ. — Ну я ж не совсем тупой, — беззлобно огрызается Ханамаки, потом спохватывается, взял ли он письмо из университета, но быстро успокаивается, вспоминая, как сам утром клал его в один из карманов сумки. На вокзале папа Мацукавы достает из багажника их вещи, среди сумок Мацукавы оказывается футляр с гитарой — от этого брови Ханамаки ползут вверх — пожимает им обоим руки, а мама призывает вести себя благоразумно. И отписаться, как они приедут. И даже тепло улыбается Ханамаки. Кажется, он высоко поднялся у нее в глазах, когда они с Мацукавой поступили в один университет. Не без помощи друг друга. Мацукава и Ханамаки заходят в поезд, они машут им еще с платформы, но не дожидаются отправления. Рабочая неделя еще не закончилась, сейчас они поедут по своим делам, обратно в свою старую жизнь или типа того. Ханамаки фыркает себе под нос от собственных мыслей, а Мацукава тянет его за рукав, к свободным местам. Они усаживаются, отправление поезда должно быть где-то через две минуты. Легкий толчок — и поезд плавно начинает скользить по рельсам, постепенно разгоняясь. — Ты можешь в это поверить? — взбудораженно шепчет Ханамаки, как будто боясь спугнуть момент. — Нет, мы правда едем? Вдвоем? — Правда, — так же ему отвечает Мацукава. — И я кое-что заметил, — Ханамаки тыкает пальцем на багажную полку, где виднеется тот участок футляра, где должен быть гриф. — Ты уже нашел бар, в котором будешь работать? Ну помнишь, куча фанатеющих по тебе девчонок и все такое? Мацукава смеется, мотает головой — отросшие за последние два месяца волосы падают ему на лоб — и смотрит на Ханамаки улыбаясь: — Ты идиот, я, кажется, уже говорил тебе об этом? Ханамаки невозмутимо берет его за руку. — Ну, ты сам на это подписался. Смею напомнить. Мацукава приближается к нему еще ближе, и Ханамаки очень надеется, что правильно распознал намек. Когда Мацукава отвечает на поцелуй, то Ханамаки сразу понимает: он все сделал правильно.