После доверия

- Еще. Он улыбается почти тепло, и если не знать этого человека, можно обмануться. «Еще, не останавливайся, даже не вздумай сдаваться и как-нибудь выказать свое недовольство, иначе сам понимаешь, чем для тебя это обернется». Акутагава знал, и порой казалось, что он его ненавидит за эту имитацию морального насилия. Черные глаза вспыхивают, и улыбка Ацуши делается шире. Она обещает уже не только приятный расслабляющий жар, но и что-то куда более острое, как накрытый тонким одеялом кактус. - Ну, продолжай. Разумеется, этого недостаточно. Ты думал, так легко отделаешься? Не-а. И с удовольствием наблюдает за тем, как дергаются эти бледные губы, понимая, отчетливо осознавая, насколько же он недоволен. И дело даже не в чулках, не в юбке в оборочку и не в дурацких кружевных перчатках, дело, скорее, в реакции, которую он наблюдает. А ведь старается. У Ацуши дыхание перехватывает от некоторых движений. От плавных покачиваний бедрами, едва заметных, но таких дразнящих, от того, что двигаться он намеренно старается под музыку, плавную и эротичную, наверняка не подходящую ни разу для подобного – Ацуши не знает, он таких танцев никогда не видел, да и не интересовался. Но подумать только, Акутагава делает это тоже впервые (по его словам), но он при этом так охренительно хорош. Да у него талант! - Еще, - шепчут пересохшие губы, и уже даже плевать на то, как откровенно жадно звучит голос. Акутагава хмурится, поправляет съехавшую во время очередного пируэта юбку, сдувает упавшую на нос прядь волос и продолжает. Его танец плавный и непринужденный, как у расслабленного хищника, но при этом полный невысказанных слов, кишащий чувственностью, от которой буквально сносит крышу. Движение руки, оборот, чуть выпяченная назад попка, он прижимается грудью к шесту и тут же от него отстраняется, откидывая голову и открывая беззащитную шею. И во всем этом узнается привычная, почти агрессивная, но полная намеренного достоинства манера вести себя, она просачивается даже сквозь эти полные навязанной ему чувственности движения. Шестом служит вешалка, достаточно высокая и тяжелая, чтобы можно было вокруг нее танцевать. Атрибуты Ацуши купил еще давно, но возможности уместно их применить все никак не подворачивалось. А ведь так хотелось! Но в обычной ситуации такое гордое и по-своему высокомерное создание, как его дивный напарник, разумеется, и мысли такой не допустило бы. Но раз уж они дурачились, развлекались в банальнейшую игру в карты, и поймать птичку на проигрыше оказалось не так уж и сложно. Да и он совсем не сопротивлялся. Он уже достаточно расслабился, и степень его доверия можно было определить как «тебе дозволено не все, но гораздо больше, чем кому-либо другому». По сравнением с их прошлым это было немалым достижением. Очередным испытанием, успешным, с рухнувшей стеной. «Жаль, что я не купил еще кроличий хвост», - мелькнула мысль, внезапно повеселив. Впрочем, нет, был бы перебор. Да и то, как кокетливо трясутся белые кружева под блестящим черным верхним слоем юбки ему слишком нравится, ровно как и выглядывающие из-под этих самых кружев ремешки черных чулок. Он хорош. Он чертовски хорош, настолько, что глаз не оторвать. Какая бы эмоция ни была сейчас написана на его лице, он дьявольски соблазнителен, и до сих пор было трудно поверить, что этот человек принадлежит ему. Что можно, что он тоже хочет, что принимает его таким, каков Ацуши есть, что его не нужно ревновать, это его выбор и его желания. Он сейчас ведь знает о своей привлекательности? Понимает, как действует на Ацуши каждое его движение? Видит его реакцию, черт возьми, и намеренно делает именно то, что заставляет сердце колотиться, а плоть напрячься так сильно, что невольно начинаешь ерзать в кресле. На миг Ацуши мерещится, что уже не он, а именно Акутагава владеет ситуацией. - Умничка, хорошая сучка, - разбавляет он атмосферу грязным комментарием. На него смотрят так, словно делают одолжение. - Ну и? Тебе не надоело? - Нет, - открыто улыбается Ацуши. - Тебе так нравятся бабские шмотки? – совсем не женственно кривится Акутагава, выходя из образа и оттягивая высокую черную перчатку на руке так, что резинка шлепает по голой коже. Ацуши сглатывает слюну. - Нет, мне нравятся, как они смотрятся на тебе. - Извращенец. - Да кто бы говорил. В конце концов, тебе это нравится. Иначе не соглашался бы. Акутагава молчит. Взгляд его тяжелеет, он еще на грани игры, но уже кренится. Сперва одна, затем вторая – перчатки летят на пол, и Акутагава сжимает и разжимает кулаки – ну да, в таких узких, еще и кружевных наверняка неудобно. - Для меня это лишь результат проигрыша, я честно его искупил. Остальное – твоя фантазия, тигр. От его голоса бегут мурашки по коже. «Тигр». Ацуши нравится, когда его так называют. Как лишнее напоминание о его силе. Когда-то раздражало, потому что произносилось теми людьми, которых он знал в приюте – и в чьих судьбах его способность в итоге сыграла фатальную роль. Смертоносное, дикое, полное едкой насмешки над неугодными чудовище – так было бы более правильно и емко, но, увы, слишком длинно, потому «тигра» достаточно. Думать об этом сейчас не очень-то и охота. - Иди сюда, - Ацуши откидывается на спинку кресла и смотрит на своего напарника из-под полуопущенных век. А идет он, не выходя из роли – покачивая бедрами, расправив плечи. Впрочем… Акутагава сутулится только когда знает, что это не подпортит его внешний вид, а кружевная юбка и высокий каблук не позволяют двигаться иначе, невольно делая каждое движение развязным и откровенным. Останавливается в полушаге и внимательно смотрит на Ацуши. Тот уже не желает сдерживаться, резко выпрямляется в кресле, но сперва не трогает, а смотрит, буквально пожирает взглядом такую редкую, а потому еще более ценную картинку. Бледное лицо в обрамлении черных прядей волос, украшенных чепчиком от костюма горничной. Юбка, в общем-то, тоже оттуда, как и этот дурацкий недокорсет – в секс-шопе не особо заморачиваются на деталях. Чулки, как и туфли на высоких каблуках идут ему особенно, заостряя, оттачивая его природную красоту, делая ее экзотичной и необычной, при этом особенно чувственной. Он ловит и не отпускает взгляд, при этом сам словно бросает вызов – ну, что дальше? Рука тянется будто сама по себе, Ацуши касается все еще затянутого в легкий черный капрон бедра, ведет пальцами по маленьким ремешкам, перебирает оборки, а затем прижимает ладонь вплотную, сминает приятную на ощупь гладкость. На него смотрят внимательно, оценивая каждое движение. Позволяя. Разрешая читать по выражению лица. Да, можно, нет, не против. Ну, и что дальше, тигр? Только трогать? Ацуши не выдерживает, притягивает к себе, вынуждая опуститься к нему на колени, касается его губ. Акутагава кладет ладони на его плечи, прижимаясь поудобнее. Ему самому хочется уже поскорее, без лишних прелюдий. Пока он танцевал, юбка скрывала его бедра, но теперь он прижимается слишком плотно, чтобы не почувствовать упирающийся в живот бугорок. Ацуши целует, глубоко и властно, обхватив за талию, впиваясь в такой же жадный рот, и внутренне, где-то там, на переферии сознания, понимает, как одуряюще счастлив. Акутагава для него идеален. Способный вынести все подколы, выдерживающий каждый выпад, более того, готовый в любой момент дать отпор. Тигр привык, что его боятся. В приюте, где каждый второй его сторонился, каждый третий при том ненавидел, но всегда находились те, кто пытался подлизаться или желая обрести сильного союзника (их Ацуши ломал, как щепки) или же намереваясь нанести удар в спину (с ними он играл долго, и отпускал калеками – не обязательно физическими). В вооруженном детективном агентстве на него тоже смотрели с опаской. Только Дазай был уверен, что от мальчишки будет толк и снова и снова выклянчивал для него задания. «Да это же мой шанс!» - понимал Ацуши, осознавая, что плохим быть уже не так уж и нужно. Напротив – совсем не обязательно. И все же собственную сущность не изменить. Можно подкорректировать только цели. То, что творил на заданиях тигр, ужасало даже его напарника, который хоть и не был обременен жалостливостью и милосердием к противнику, все же брезгливо морщил нос и деловито покашливал в кулак. Ну разумеется! Ему ведь не обязательно пачкать в крови свои нежные ручки, его способность позволяет вести дальний бой. Акутагава привлекал его давно. Да что там… почти сразу, как только увидел. Сперва это был только минутный каприз, желание. Как увидеть нечто вкусное, ценное или просто привлекательное и тотчас захотеть себе. «Будет моим!» - утвердил для себя тигр, отмечая загоревшийся инстинкт хищника. Наверное, у него даже глаза в тот момент заблестели – благо, называть себя именем животного-способности Ацуши всегда нравилось, словно подчеркивая собственную силу и мощь. Слишком умный и жестокий с самого детства, истинный дьяволенок, испробовавший на себе уже очень многое, но пока не успевший влюбиться. Впрочем, применять это слово к Акутагаве он не спешил. Физическое желание, инстинкт охотника, стремление во что бы то ни стало заполучить прекрасное, развлечься, в конце концов – так он это для себя называл. Да и Акутагава оказался куда более крепким орешком, который пришлось долго помучить, прежде чем заполучить. «Он же влюблен, он хочет не меня, ему нужен Дазай», - эти мысли обжигали так больно, что впору было врезать самому себе. Ревность оказалась крайне неприятным чувством, при этом жутко неожиданным. Она злила и сжигала изнутри, и пока с ней ничего не удавалось сделать, Ацуши не чувствовал себя спокойно. Лишь после он узнал, как боялся его Акутагава. Как был с ним осторожным и почему так отчаянно сопротивлялся на все попытки «подкатить». Этот угрюмый мафиози считал, что Ацуши подослал Дазай, порекомендовавший уже лично проверенный, а потому вполне пригодный для ценного воспитанника продукт для постельных утех. При всей чудовищности привычной логики Ацуши такой вариант оказался для него буквально невероятным. Он смотрел в огромные широко распахнутые черные глаза и не верил, что Акутагава мог так спокойно находиться с ним рядом и при этом думать о чем-то подобном. А потом неожиданно для себя расхохотался – запрокинул голову и разразился совершенно чудовищным смехом. - Идиот! – вытирая невольные слезинки с уголков глаз после смеха, комментировал Ацуши. – Ты меня за кого вообще принимал… Но тут же осекся на полуслове. А сам-то? Смотрел на Акутагаву и намеренно видел в нем чудовище, пустое, мертвое, состоявшее лишь из одного живого нерва – того, на который мог надавить один лишь Дазай и которому он бы с радостью это позволил. Два идиота, осторожных донельзя, но отчаянно не показывающих этого. Скрывающих свои раны за множеством слоев, таких разных и искусно замаскированных, что легко можно купиться. Они друг друга стоили. Более того, отлично друг друга зеркалили – если можно так выразиться. Не доверяли сразу, подбирались осторожно, крадучись, замирая на опасных поворотах, как два хищника, уже знающих, что такое боль, уже познавших темную сторону – но теперь тянущихся если и не к свету, то хотя бы к теплу, к уютной безопасной тени. Ацуши, очарованный, но не растерявший своего обаяния мелкого и опасного дьявола. Играющий то в подчеркнутую полуиздевательскую галантность, то в жесткого комедианта с извращенным черным юмором, то в наивного мальчишку, радующегося вкусной булочке. Не подвергающий сомнению одновременно ни своей привязанности к Акутагаве, ни свой непредсказуемости. Акутагава, позволяющий себе больше, чем когда-либо, впервые сумевший так открыться перед настолько опасным созданием. Надломанный, но устоявший, окрепший, оплетший подобно мощным корням черными нитями Рашомона того, кто стал для него неожиданной опорой. Не выпускающий, жестокий, нежный, недовольный, чувствительный – полный сводящих с ума восторженного тигра контрастов. Они делают все, что хотят. Строят свой новый мир, отгораживая его от всех, кто там не нужен. Испытывая новые и новые границы и с удивлением понимая, что так тоже можно, так хорошо, так приятно обоим. Единственное, чего они не позволяют друг другу – это быть неискренними. Их игры носят домашний, уютный характер, без взаимного доверия они были бы невозможны. - Тебе не надоело? На кресле неудобно. Ацуши смотрит на него с неожиданным теплом, ведет по ноге, а затем нащупывает на пояснице замок юбки. Ворох дешевых кружев черно-белой лентой спадает на пол. Теперь он сжимает упругие ягодицы обеими руками, притягивая Акутагаву ближе, не упуская его взгляд. Тот кусает губу. - Ох, прости за неудобство. Так лучше? Если хочешь, можешь снять еще и туфли. Акутагава наклоняется и больно кусает его за нижнюю губу. Горячо выдыхает, давит пальцами на плечи, недвусмысленно ерзая на его коленях. Но туфли сбрасывает. - Ну ладно, - тянет Ацуши с улыбкой, подхватывает Акутагаву под коленками, поднимая и заставляя обхватить его и руками, и ногами – благо, тот весит меньше. На кровать падают уже вместе, оба на грани веселья и готовности жадно сожрать друг друга. Корсет падает на пол спустя всего пару минут, но чулки никто снимать не торопится – они не мешают. И Акутагава не возражает. Ему стоит признаться, что ощущать, насколько теряет голову тигр от подобных пустячных мелочей, играть на его фетишах, ему даже нравится – это словно внезапно получить долгожданную власть над ним. Не такую, как когда он сам занимает позицию сверху, а совершенно иную, одуряющую, сводящую с ума, делающую из Акутагавы именно ту развязную сучку, которая так нравится темному тигру. Уже после, оба здорово уставшие, лежат на скомканных простынях, и Акутагава мягко ведет пальцем по щеке своего любовника. Тот неохотно приоткрывает глаз и смотрит – как всегда, внимательно и с легкой насмешкой на дне глаз. Готовый или нежно потянуться за поцелуем, или сказать что-то неожиданное и жесткое, словно ведро воды на голову. Черные криво постриженные пряди волос веером рассыпаны по подушке, а губы готова искривить привычная усмешка, пусть даже расслабленная и довольная, как у сытого хищника. Он знает, что именно таким нравится Акутагаве и понимает, что, окажись его характер иным, его все равно приняли бы. Дело даже не в нем. Дело в доверии и комфорте. В ощущении себя дома, при этом нужным, без возможности и желания врать, причинять боль. Они похожи в том, что оба испробовали лучшего, и возвращаться к чему-то иному, к тому, как было раньше, или же искать нового после этого не просто глупо – невозможно.