Звёзды

В голове шумит от выпитого, и если закрыть глаза, то лишним и ненужным мыслям приходят на смену цветные пятна, полумрак успокаивает, а колени Акааши кажутся самими удобными на свете. Джинсовая ткань тёплая и мягкая наощупь и хочется зарыться в неё замёрзшим носом. После посиделок в баре Бокуто и Торе приспичило затащить всю их тесную компанию в ближайшее караоке. Кенма почувствовал неладное уже в тот момент, когда они натягивали шапки, и под шумок сбежал, тихо прикрывшись последним поездом, и Куроо не успел ни схватить его за шкирку, ни проветриться и теперь у него постепенно начинала болеть голова от шума. В итоге он устроился где-то за заставленным едой столом, уже вторым за вечер, пытаясь не стечь под него. Акааши в полутьме он нашёл не сразу. Он сидел очень тихо, стараясь быть незаметным, только неоновая палочка в стакане сока слабо подсвечивалась оранжевым огоньком. Куроо не помнит точно, как подполз к нему поближе, совсем не помнит, как лёг ему на колени и почему его до сих пор не согнали, как надоевшего кота. Акааши поглаживает его волосы прохладными, до сих пор не отогревшимися пальцами, и это одновременно щекотно и расслабляет. Иногда, как будто случайно, он задевает его ухо, проводит самыми кончиками по щеке до подбородка. От холодных прикосновений на коже остаются следы. Ещё немного и, Куроо уверен, точно начнёт урчать. Голова постепенно перестаёт кружиться. Разноцветный калейдоскоп отступает, а мысли возвращаются. Две из них — самые противные и навязчивые. Из-за них иногда сложно дышать. «Почему нет?» и «Нельзя». Акааши выглядит самым красивым, когда Куроо с сожалением поднимается и пытается сесть ровно. Акааши всё ещё остаётся опасно близко. Его глаза слабо мерцают в полумраке, а брови чуть напряжены. Куроо кажется, что он может прочесть лёгкое разочарование на его лице. Но он никогда не был хорош в чтении чужих мыслей. Особенно, когда он немного пьян. В таком состоянии даже флиртовать получалось только с Кенмой. Ровно до того момента, как тот вынимал один наушник и поднимал непонимающий взгляд от приставки. Акааши что-то тихо спрашивает, Куроо безуспешно пытается прочесть по губам. В этот момент, несмотря на стену всех своих «нельзя», стену до небес… Куроо очень хочет его поцеловать. Не в первый раз, далеко не в первый, но каждый раз он останавливает себя. Отгоняет мысли прочь, потому что... это же Акааши. Когда это случается впервые, Куроо усилием воли подавляет в себе странное волнение, оправдывается перед собой. «Это же старшая школа. Кто знает, что будет потом». А оказывается, что потом они снова и снова встречаются. Но стену уже не так просто сломить, а силы воли не хватает. Акааши замечает его взгляды с самого начала, связующий вообще много чего замечает, Куроо прекрасно это известно. Кенма раскусил все эти игры в «ничего-не-происходит» на следующий же день, когда Куроо промахивается мимо мяча во время подачи из-за того, что Акааши в этот момент улыбнулся на шутку Конохи. Куроо ответил, что это пройдёт. Тогда он действительно в это верил и больше никогда так не ошибался на площадке. «Если вам от меня что-нужно, то вы всегда можете мне об этом сказать, Куроо-сан», — как-то говорит ему Акааши, и по его губам проскальзывает тень улыбки, а во взгляде заинтересованность. Они убирают мячи в спортивном зале после товарищеского матча, волосы влажные от пота и липнут к вискам, а футболки — к телу, Куроо держит в руках мяч и смотрит на Акааши слишком долго, молча. Тишина наливается непривычной тяжестью. Между ними нет ничего, кроме этого самого мяча, духа соперничества, дружбы с Бокуто и волейбольной сетки, которая теперь напоминает решётку. И Куроо хочется протянуть руку сквозь неё и коснуться пальцами влажной шеи, потрогать чужое лицо, разгладить сосредоточенную складку между бровей, которая так часто появляется на лице Акааши в последнее время. "Нет, ничего", — отвечает тогда Куроо, сжимая мяч сильнее, чем необходимо. Отвечает так ещё пару раз, когда Акааши пришпиливает его взглядом, и Куроо ощущает себя сбежавшим домашним зверем, которого загнали в угол. И вернуться хочется, к тому немногому, что было, и признаться во всём, но ещё больше — просто сбежать. Он убеждает себя, что всё понимает неправильно. И себя, и Акааши. Стена стремительно растёт, кирпич за кирпичом, и Куроо собственными руками закрывает окно-решётку так, как ставит свой идеальный блок. Но сидя сейчас рядом на диване Куроо чувствует себя чуть смелее, чуть безрассуднее, чуть пьянее. Кровь бежит по венам слишком быстро, и собственное сердце ощущается тяжёлым и дрожащим живым существом. Акааши продвигается чуть ближе, трогает его лоб, и на дне его глаз Куроо может разглядеть звёзды. Те самые, которые не для всех. Только для очень пьяных или влюблённых. Куроо чувствует и то, и другое. И прохладную ладонь Акааши на своей щеке. Акааши предлагает им выйти на улицу. Куроо сглатывает ком в горле, и они выскальзывают из душной громкой комнаты под завывания Бокуто. На улице мокро, пахнет тающим снегом и влажным асфальтом. Куроо закуривает, машинально протягивает пачку Акааши, но тот качает головой. — Куроо-сан. Голос Акааши как прохладный ветер. Лёгкий, но всё равно пронизывающий насквозь, забирающийся внутрь, до мурашек вдоль позвоночника. Как его руки. Как он сам весь, но не полностью. Куроо знает, что в нём ещё скрыто тёплое море. На дне его глаз, и в той воде плещутся звёзды. — Да? — хрипло отзывается Куроо, вместе со словами изо рта вырывается плотный дым и повисает между ними вместе с тяжёлой паузой. Не первой, далеко не первой между ними… — Вы ведь помните, что всегда можете мне сказать, если вам что-то нужно. Даже не вопрос. Куроо сдерживает улыбку и снова затягивается. На темнеющем небе проступают блестящие далёким золотом звёзды, но они вполовину не так хороши, как те, его собственные, в глазах Акааши. Куроо очень хочет взять его за руку. Не в первый раз, далеко не в первый, но сейчас это желание нестерпимо и вот-вот прорваться наружу. Стена расшатывается, с каждой их новой встречей всё сильнее и сильнее. Связующий видит больше, Куроо знает, но всё равно удивляется, когда Акааши подходит к нему ближе и берёт за запястье, поддевает ремешок часов, поглаживая кожу под ним, как будто специально оставляет след на тёплой коже, а потом вдруг отпускает и поправляет его наспех накинутый шарф. — Акааши, знаешь… Могут ли эти звёзды сиять ещё ярче? Куроо хочет это сказать, действительно хочет ляпнуть такую глупость, пока Акааши так близко, что не надо даже протягивать руки. Вот он, здесь. И между ними – ничего. Ничего, что могло бы им помешать… В кармане вибрирует телефон, наверняка мейл от Бокуто с десяткой возмущённых смайликов. Наверное, ребята наконец-то заметили их отсутствие. Куроо хочет машинально засунуть руку в карман, но Акааши мягко останавливает его. — Вы что-то хотели сказать. Куроо приоткрывает рот, и облачка их пара на холодном воздухе смешиваются. К чёрту стены. К чёрту все «нельзя». Куроо не просит, связующие все понимают без слов. Он долго смотрит на губы Акааши, яркие от цветного коктейля, и никак не может унять собственное сердце, пропускающее удар за ударом. Акааши целует его с закрытыми глазами. Целует так, как будто это их последний шанс, а не первый, не тот самый поцелуй, с которого начинаются истории. Их история началась намного раньше. Когда Акааши наконец открывает глаза, Куроо прикусывает его нижнюю губу сильнее и никак не хочет отпускать. — Я решил не говорить. Куроо шепчет это очень тихо, его приглушённый голос тонет в шуме проезжающих машин, в смехе проходящих мимо людей. Эхом отдаётся в голове. Собственное дыхание порывисто вырывается изо рта. Акааши едва заметным кивком обозначает согласие. Он явно смущён и улыбается как никогда раньше, и Куроо всё ещё плохо читает взгляды, мысли, жесты, но сейчас он уверен, что всё правильно. Всё хорошо, как и должно быть. Куроо прижимает его к себе одной рукой, зарывается носом в его тёплый пушистый шарф и закрывает глаза. Никаких цветных пятен, никаких ненужных и лишних мыслей. Он видит звёзды на дне моря.