Туман

Не очень удачно выбрали место для привала, уже по темноте — слишком оно было сырое и какое-то неприютное. А может таким оно казалось оттого, что к тому моменту у Куруфина уже мерзко звенело в ушах, и мир то и дело пытался не то чтобы закружиться, но медленно уплыть куда-то вбок. Он лёг, с трудом устроив голову удобнее — вдобавок ко всему, что получилось из «приятельского разговора» с Береном, на скуле, похоже, наливался нехороший синяк — спасибо Келегорму. Сирион мягко плескал под высоким берегом, а над головой покачивались ветви прибрежных ив. Брат молча возился с костерком, ломая хворост так яростно, словно воображал чью-то шею. Не было сил спрашивать — чью, или даже говорить о том, что если судьбе что-то нужно до такой степени, что даже пёс Оромэ бросает хозяина, то никакая цена не будет слишком высокой, чтобы её остановить. «Утром поговорим», — мутно подумал Куруфин и приопустил устало веки, опасаясь, что уснуть не удастся… …неохотный утренний свет волгло пробивался сквозь туман, поднявшийся за ночь от Сириона, но тонкие ивовые ветви с острыми листками виделись чётко, неподвижные, как вырезанные прямо в белесом небе. Туман словно глотал все звуки. Но что-то разбудило его. Он понял — что. Песня — такой знакомый эльфийский голос, человеческий напев, слова на талиска… Баю-баюшки-баю, не ложися на краю… Куруфин скосил глаза, пытаясь повернуть голову так медленно, осторожно и незаметно, как только мог. Придёт серенький волчок, и ухватит за бочок… Он сидел, прикрыв глаза, и поджав под себя ноги, прямо на мокрой от росы траве, и одет был в самую простую домашнюю одежду — в такой не пускаются в дорогу. И поигрывал распущенными, только лишь подхваченными лентой золотистыми волосами, в которых запутывались пряди тумана. И утащит во лесок, под ракитовый кусток… Плети вьюнка змейками оплетали ему босые ступни, лодыжки, взбирались на колени, на глазах разворачивая темно-зеленые листья, набирая цвет и раскрывая бледные чашечки цветов. — Ты сам виноват, — прошептал ему Куруфин, чувствуя, что язык с трудом ворочается во рту, словно распух. — Ты… ушел сам. — А разве я тебя в чем-то обвиняю? — Финрод мягко улыбнулся, склоняясь над ним и бережно накрывая ладонью его покалеченную щеку. Ладонь оказалась ледяной. — Тихо, Атаринкэ, тише. Он, словно что-то его отпустило, рывком сел и застонал чуть не в голос — за ночь лучше не стало. Ничуть. Нет. Стало — Келегорм бережно поддерживал его под голову и под плечи, и руки у него были теплыми. — Ну вот, прости, — проговорил он, — погорячился я. Подлечил бы, но не умею. Сон. Над лесом, прогоняя туман, восходило солнце.