Таша

Кулаки так саднят — не сжать от досады даже. Его старые раны, наверно, к дождю болят. Вдруг зовёт телефон в ночи тихо: «Таша, Таша», — хоть Мэтт дважды с последней встречи менял аппарат. Вроде нужно нажать «отбой», отключить мобильный; но с чего-то ж она тревожит в такую рань? Мэтт звонок принимает, и руки дрожат — несильно. Её голос хрипит. «Он прав. Я тройная дрянь. Я привыкла, что лгу и друзьям, и врагам, как будто не бывает другого средства спасти весь мир. Мэтт, я просто боялась принадлежать кому-то — потому и ушла. Простить не прошу. Пойми». А потом что-то в трубке вдруг всхлипывает помехой. Раны ноют — так значит, этот звонок не сон. Мэтт когда-то привык к её голосу, песням, смеху; но чтоб плакала Таша, раньше не слышал он. Что случилось такого, спросить, безусловно, надо — только Мэтт всё молчит, спросонья забыв слова. А она говорит, захлёбываясь той правдой, что сегодня нужна любому из них едва ль. «Я как кошка, которую раньше любили очень, а потом вдруг на улицу выставили пинком. Тут уже никому довериться не захочешь — хоть за ушком чеши, хоть тарелочку ставь с молоком. И гуляешь сама по себе, а потом однажды вдруг не можешь уснуть, ругаешь себя в ночи: ты сама предала того, кто тебе был важен, ты ушла от того, кто мог тебя приручить. Мэтт, прости, это глупо. Я, верно, тебя разбудила. Я не знаю, зачем я звоню, ты уже не ждёшь...» «Приезжай», — отвечает Мэтт и кладёт мобильный. На рассвете на Адскую кухню приходит дождь.