sedated

you see it like you want it to be seen, it was like you said I stayed up for months. will this damn headache open up for once? like I loved you in the first place.

      Джим снова нарвался.       Высадка на практически неисследованной планете. Отсутствие точных данных. Известный пофигизм самого Кирка, его губительное безрассудство и вдруг отвернувшаяся удача.       Маккой проводит больше шести часов в операционной, пытаясь залатать глубокие раны, оставленные стальными когтями голодной твари, и буквально собирая заново, как мозаику, раздробленные сокрушительным ударом рёбра. Джим напоминает Маккою ужасающе наглядное пособие по анатомии. Исполосован. Вспорот. Залит кровью. Едва-едва дышит. Леонард за эти сутки проходит все круги ада и коридоры больниц для душевнобольных. От слепой ярости он бросается к неверию. От неверия — к отчаянию. От отчаяния — к пустоте. Он ловит себя на том, что больше не отождествляет изувеченное тело с тем, кто в окрашенных алым воспоминаниях остаётся Джимом Кирком, его и Спока бедовым возлюбленным с паршивой тягой к риску и наплевательским отношением к самому себе. Это кто-то другой. Кто-то, кто принял неверное решение, проигнорировав все разумные доводы, и поплатился за это.       Маккою нужен сон. Его резервы неумолимо подходят к концу. На автопилоте он делает всё то, что должен делать. Только так он способен продолжать. Стоит дать себе подумать о Джиме как о том, кого Леонард любит непозволительно сильно, и всё будет кончено в одну секунду. Стальными грозами, разрушительным наводнением, самой страшной катастрофой придёт паника. Руки опять задрожат, как в первые секунды, когда захлёбывающегося кровью Джима с трудом подняли на корабль. Леонард потеряет пульс. Это единственное, что он знает наверняка.       Он твердит безустанно, что перед ним не Джим. Перед ним пациент, каким мог бы оказаться любой другой член экипажа. Без лица. И он забывает имя. Забывает голубые глаза. Забывает руки — те самые, что ещё вчера не хотели отпускать и настойчиво тянули обратно, к незаправленной — ими со Споком смятой — постели и до чёрта странному сну в душном мареве. Забывает голос, который нельзя не услышать даже среди сотни других голосов.       Ничего личного. По живому резать тонкую нить всегда больно. Леонард отстраняется от происходящего, отгораживается самым надёжным барьером — отсутствием какой-либо надежды — и по собственной воле становится запрограммированной машиной (не было бы в коде ошибки).        Ведь Джим Кирк по-прежнему там, в капитанской каюте, со Споком. На коленях. Смотрит снизу вверх, как ангел, и улыбается, как дьявол. Издаёт все эти блядские звуки, от которых обычно напрочь сносит крышу, и после всего, что Споку заблагорассудится с ним сделать, тянется за совершенно невинным поцелуем. Тот редкий случай, когда Джим полностью вверяет себя в чужие руки, ничего не боясь и не отрицая, и надевает такую непривычную маску смирения. Спок учит его терпению, проверяет на прочность выдержку, и Джиму это безумно нравится. Он, сам по натуре непокорный, возводит волю Спока в абсолют. Невыносимый контраст. Боунс за него отдал душу. Джим вытянул её сквозь рёбра.       Потому-то Леонард ничего не чувствует к человеку, лежащему на операционном столе. Его линиями шрамов опутанное сердце — у Джима. Джим — в безопасности, в объятиях Спока, и совсем скоро Маккой будет рядом с ними. Он обязательно устроит своему дурному капитану нешуточный разнос за эту самоубийственную высадку. И Спок, разумеется, поддержит, выдаст очередную порцию нравоучений, осуждающе взглянет на Джима, самонадеянно полагая, что никто очевидного проявления эмоций не заметит. Всё произойдёт по отработанному за последние месяцы сценарию. Для этого нужно лишь закончить. Смыть засыхающую коркой кровь с рук. И заснуть. Да, непременно. Просто заснуть. Тогда мир снова приобретёт отчётливые очертания, в нём станет меньше отвратительного липкого красного, и исчезнет подкатывающая к горлу тошнота.       В глазах темнеет. Леонард жмурится, невероятным усилием воли возвращается назад, к половинчатой реальности, с которой его связывают только размеренные звуковые сигналы приборов. Время измеряется не в минутах, а в изматывающих паузах между двумя вдохами.       Порой они длятся вечность.

***

      Маккой просыпается не один. Рядом с ним — Спок. Место между ними, обычно занятое раскинувшимся на полкровати Джимом, пустует. Это непривычно холодно и страшно. Рука сама тянется и шарит по простыни, чтобы найти хотя бы след присутствия. Леонарду требуется несколько долгих секунд, чтобы вспомнить, что произошло за последние часы (часы ли?), и рывком подняться с постели.       У него гудит голова, как после большой пьянки, и в суставах ломит боль. Спок заставляет его лечь обратно. Маккой хочет задать вопрос, но не может связать и двух слов. Он не понимает, на каком именно этапе рвётся связь между мыслями и речью. Это невозможно отследить, потому что память отшибает начисто в тот самый момент, когда Леонард старается восстановить повреждённое звено цепи, и всё приходится начинать заново.       — Не стоит, — говорит Спок, склоняясь над Леонардом. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Он в порядке.       Маккою этого чудовищно мало. Ему необходимо увидеть самому. Он готов с силой оттолкнуть Спока и немедленно отправиться в медотсек, наплевав на все правила, но в груди, прямо под чужой ладонью, змеёй начинает шевелиться непонятный жар. Не такой, как с Джимом, а тяжёлый и удушливый, чадящий и дымом поднимающий наверх, царапающий глотку кашлем. Леонард непонимающе смотрит в глаза Спока. Нефтяная чернота. В ней легко увязнуть, лишь раз дотронувшись натянутой маслянистой поверхности. Спок, зная об этом как никто другой, заставляет касаться — целует медленно и глубоко, безжалостно отнимая дыхание и волю. Маккой тонет в том, чего нет. Что-то внутри остервенело и зло сопротивляется этим утопляющим чарам гипнотического взгляда, бешено колотит по клетке рёбер, рычит одичало, совсем по-звериному, и рвётся наружу. Напрасно. Спок ржавыми клещами вытягивает из Леонарда стремление к борьбе (но жить — быть в бою) и опустошает его беспокойную душу. Он хочет как лучше. Маккой хочет к Джиму.       — Ты его спас. Шесть часов, тридцать три минуты и восемь секунд. В протоколе зафиксировано.       Голос Спока звучит иначе. Так кажется Леонарду. Будто бы звук искажается непреодолимым расстоянием, мера которого — время. Маккой понимает — он всё ещё физически и эмоционально истощён, потому его мысли так неотчётливы и, как сказал бы Спок, нерациональны. Они беспорядочно связаны в тугой узел, который никак не удаётся распутать. Нет ни начала, ни конца. Есть только образы, плавно перетекающие друг в друга, и руки Спока, умоляющие довериться и расслабиться.       Маккою впервые за долгое время тихо. Слишком тихо. До того, что на грани бреда не выходит удержаться от тихого зова. Имя Джима само молитвой слетает с искусанных губ. Леонард слышит сердцебиение Спока, его ровное дыхание, шаркающие шаги где-то в коридоре и монотонный гул, от которого нигде на «Энтерпрайз» не спрячешься. Но главного — Боже, Джим, ответь — не дожидается.       Леонард смотрит перед собой. У Спока влажные ресницы. Он не пытается отвернуться, когда замечает, что Маккой с удивлением разглядывает его лицо.       — Ты?... — Маккой не договаривает, зная, что в этом нет необходимости. К тому же, слова ускользают от него, проваливаются в темноту дремлющего сознания.       — Это была трудная ночь для нас, — обрывает Спок. — И тебе необходим отдых.       Леонард так утомлён, что этого объяснения (которое, в сущности, не является объяснением) ему хватает. Он напрасно борется с навалившейся сонной одурью — она сильнее всего. Спок гладит его лицо и почти целомудренно целует в лоб. Спок погружает их в глубь океанов. Маккой помнит, что это такое, и отдаёт себя волнам. Приливы всё равно принесут его туда, где не будет ни болезней, ни крови, ни мрака.       Маккою снится Джим. Они идут по деревянному, как в старых фильмах, мосту через быструю реку и говорят о том, как это чертовски хорошо — вернуться домой, на Землю. Но над их головами — две луны.

***

      Маккой безошибочно угадывает тот момент, когда Джим наконец-то приходит в себя. Он, механически заполняя отчёты, отрывает замыленный взгляд от падда и, уже зная наверняка, идёт в нужный отсек. В этом есть что-то мистическое, какая-то невероятная интуиция, секундное озарение, но не для Леонарда. Для них троих — особенно для Спока — это естественно. Вместе — одни.       Леонард спешит. В коридоре он едва не сносит с ног одну из медсестёр. Не извиняется. Некогда. Всё потом. Хотя меньше всего на свете его беспокоит это самое «потом», как будто оно и вовсе не существует. А если и существует, то независимо, отдельно, никоим образом не соприкасаясь с действительностью.       Маккой уверен, что сейчас обязательно столкнётся со Споком у двери, но того, как ни странно, нет. Пальцы дрожат, когда Леонард вводит код доступа — тридцать три, ноль, восемь. Честно говоря, он не помнит, как давно сменилась комбинация цифр, а главное — кто её сменил, и что было раньше. К чёрту. Неважно. Важно лишь то, что Джим встречает его извиняющейся улыбкой. Как всегда.        — Боунс, — выдыхает Джим счастливо, когда Маккой сгребает его в медвежьи объятия. Он не спрашивает, где Спок. Зато спрашивает, сколько был в отключке. Леонард не слышит. Вернее, делает вид, что не слышит. Спустя мгновение всё-таки находит в себе силы, чтобы отстраниться от Джима. Долго-долго изучает его осунувшееся лицо (и такие живые глаза). Спускается ниже, к шее, к плечам, пока не натыкается на грубые рубцы, рассекающие грудь и живот Кирка.       — Шрамы украшают мужчину, — дурашливо заявляет Кирк, перехватив напряжённый, внимательный взгляд Маккоя, а затем, посерьёзнев, добавляет, — оставлю их.       Пусть оставит. Пусть что угодно с ними сделает. Только чтобы новых не было. Чтобы берёг себя хоть сколько-нибудь. Пожалуйста.       — Просто помни, что их можно будет убрать через месяц-два, — задумчиво произносит Маккой, проводя кончиками пальцев по неровному стыку уродливого шрама с кожей на животе Джима. Ему становится от этого не по себе. Надо же. После стольких лет в медицине. Магнитом его тянет куда-то вниз. Темнота.       Перед глазами мелькает алое месиво. Мелькает молниеносно. Леонард не успевает разглядеть деталей, но и без них он знает, что это такое. Вспоротая грудь Джима. Разорванная плоть. Глянцевитые внутренности. То, от чего ещё сотню лет назад люди погибали без всяких шансов на спасение.       — Оставлю, — настойчиво повторяет Кирк уже без тени улыбки.       Здесь почему-то зябко, холодно. Маккой ощущает это только теперь. Он собирается всыпать за недосмотр медсёстрам, которым поручено наблюдение за этим отсеком. И как бы между делом… где они, чёрт возьми? Джим очнулся в одиночестве. Леонард чувствует себя виноватым. Он должен был находиться тут круглосуточно. Спок не мог — на нём все эти дни лежали капитанские обязанности. А Леонард?       Где был Леонард?

***

      Джим восстанавливается быстро. Гораздо быстрее, чем прогнозировал Маккой, которому остаётся лишь удивляться, сравнивая текущие показатели Джима с теми, что были намечены, и в очередной раз фиксируя опережение. Такими темпами уже через пару недель Джим снова соберётся в десант.       Им предстоит долгий разговор на эту тему. Маккой знает, что в конце будет до хрипоты орать на Джима, а тот всё равно сделает по-своему, и придётся уповать на везение. Спок ничем не поможет. Он, конечно, скажет своё слово, но когда Джима это останавливало?       Маккой старается не думать о неизбежном. Насильно вырывает тревогу из сердца. Не растрачивает себя на сомнения, как издавна привык. Джим не позволяет. Забирает всё, что у Леонарда есть — лучшее и худшее, правильное, неправильное, сломанное и даже насквозь больное.       Кирк становится откровенно жадным. Жадным до безумия. До заломленных за спину рук и ярких синяков на всём теле. Он постоянно просит и порой — откровенно требует. Как кошка, которая всячески ластится к хозяину, чтобы получить лакомство. Джим не был таким раньше. Он, должно быть, просто пытается взять обратно то, что у него едва не отняла кома. Он хочет Маккоя и Спока каждую чёртову минуту, но Спок, к его глубокому сожалению, разгребает все скопившиеся завалы, сутками сидя в научном отделе и не показываясь никому на глаза. До Спока не достучаться. Он опять и опять находит вескую причину не прийти.       После смены застрявший на мостике Маккой намерен вызволить Спока из бюрократического плена. Ещё два с половиной часа. Леонард, конечно, вслух не признается, но по «зелёному гоблину» он соскучился. По нему и Джиму. Вместе. Потому что это одно из самых завораживающих зрелищ — дорвавшийся до Спока Кирк. Отдаёт вуайеризмом, но Маккой и так прекрасно осведомлён о том, что он — больной ублюдок. Их отношения — одна большая сексуальная девиация. Мечта психотерапевта. Дедушка Фрейд пустил бы слезу умиления.       Маккой заставляет себя вернуться к работе. Не получается. Он представляет Джима и Спока. Выуживает из памяти все эти невероятные моменты. Бросает короткий взгляд на Кирка.       Джим сидит в капитанском кресле вразвалку. В руке у него большое яблоко с блестящими, почти прозрачными боками. Он с аппетитом вгрызается в плод и довольно щурится, а потом хитро подмигивает пойманному с поличным Леонарду. Тот притворно закатывает глаза и укоризненно качает головой, мол, «Боже, Джим, на мостике мы ещё не трахались и не будем — тут, в конце концов, и дети есть». И пусть под «детьми» подразумевается один-единственный Чехов, который, в общем-то, совершеннолетний.       Впрочем, нет таких доводов, которые выбили бы из головы Джима очередную бредовую идею. Он впивается в Леонарда голодным взглядом, нисколько не боясь излишнего внимания к ним. Создаётся впечатление, что он может играть в эти дурацкие игры часами. Но откуда у него эти часы? Откуда у них столько свободного времени?       Леонарда прошивает насквозь плохо знакомое ощущение несовпадения. Но чего — и главное — с чем? Он смотрит в разверзшуюся перед «Энтерпрайз» пустоту. Такую же, как глаза Спока.       Как давно им так сказочно везло, чтобы вообще ничего не происходило? Грех жаловаться, особенно Маккою, которому приходится латать экипаж чуть ли не после каждой высадки. Но это странно до чёрта. Он замирает. Пытается вспомнить, когда в последний раз «Энтерпрайз» фиксировал какие-либо сигналы. Хочет спросить у Джима. Оборачивается. И сталкивается с ним лицом к лицу.       Кирк улыбается развязно и немного пьяно. Есть в нём что-то хищническое, в его движениях, словно скользящих и плавных, в отличие от нервных, ломаных движений самого Леонарда.       — Сулу, замените меня, — бросает Джим, глядя в этот момент только на Маккоя.       Они уходят вдвоём.       — Рапорты, значит, писать не можешь, — насмешливо бросает Маккой после головокружительного секса в капитанской каюте (это было трудно — дотащить сюда совершенно неадекватного Кирка, готового на всё хоть на том же мостике, хоть в лифте, хоть в коридоре). — То у тебя болит одно, то другое, то вообще якобы на ходу помираешь. А вот трахаться — пожалуйста. Обо мне бы подумал, эгоист проклятый. Чуть спину с тобой не сорвал.       Маккой, конечно, преувеличивает. Его сейчас вполне устраивает такое положение вещей, чего, скорее всего, нельзя сказать о Споке, который занят делом. Но Спок до сих пор молчит, видимо, решив дать Кирку временную поблажку, и всё так же не появляется в поле зрения. Это напрягает Леонарда примерно в той степени, в какой могло бы напрягать наличие таблички «Осторожно, мины!» перед полем, по которому нужно пройти.       У Леонарда на лице написано, что он опять думает о чём-то хреновом, и Джим спешит отвлечь его. Отвлечь своим излюбленным способом. Что же, бестолковая болтовня — далеко не единственная вещь, с которой рот Джима справляется превосходно.       В какой-то момент происходящее кажется Маккою ирреальным. Он зарывается пальцы в волосы Джима, слышит эти блядские влажные звуки, а потом что-то неуловимо меняется, как если бы кто-то переставил ненужную безделушку в каюте с одного места на другое и попросил бы Боунса отыскать её. Потом Леонард понимает: его ладонь лежит на плече Кирка, и там нет шрама. Того, что Джим получил ещё в детстве.       Маккоя выгибает дугой. Он сжимает пальцы, впивается короткими ногтями в кожу, оставляя маленькие, но глубокие царапины. Из головы начисто вышибает все мысли. Не остаётся ничего, кроме приятного утомления. Кирк сворачивается у него под боком, как котёнок, и едва ли не мурлычет. Нужно тащить его в душ, пока не заснул, но Леонарда самого утягивает в сон. Снова — о двух лунах. О смеющемся Джиме.       Леонард говорит, что в небе две луны.       Джим даже не удивляется.       Он, смеясь, отвечает, что здесь по-другому не бывает, и не объясняет, что имеет ввиду.       А затем Леонард улавливает чьё-то присутствие, слышит тихие шорохи и сначала не может понять, происходит ли это во сне или наяву. Кто-то опускается на край постели со стороны Джима. Спок. Разумеется, Спок. Похоже, наконец-то решил, что спать в лаборатории— так себе затея, когда есть кровать, в которой с комфортом помещаются трое.       Леонард кое-как продирает глаза. Спок сидит, низко склонившись над Кирком, и гладит его встрёпанные волосы.       — Неужели соскучился? — ворчливо интересуется Леонард. Его радует тот факт, что Спок объявился, но поворчать — святое.       Спок не отвечает. Он как завороженный смотрит на Джима. Маккой усмехается. Ещё бы. Джим красивый, как земные рассветы над океаном. От него трудно отвести взгляд. Раньше Леонард тоже не мог не смотреть. Чувствовал себя полнейшим идиотом, но неосознанно продолжал. Потом привык и перестал, о чём успел пожалеть бессчётное количество раз, пока Кирк был без сознания. Это всё об упущенном времени.       Спок вдруг поднимает голову. В полутьме его глаза кажутся совсем чёрными. И Маккой готов поклясться, что в них стоят слёзы. Это обескураживает. Разрушает. Он, приподнявшись, перехватывает запястье Спока. У того холодные-холодные руки. Обычно их отогревает Джим.       — Какого хрена с тобой происходит? — цедит Маккой. Как никто другой он осознаёт, что некоторым нужно личное пространство, но всё это выводит его из себя. Разве он не заслуживает хоть капельку доверия Спока?       В конце концов, всё так хорошо — Джим жив и здоров, а в галактике, где они находятся, на редкость тихо и спокойно.

***

      Они живут в грёбаном раю. Потерявшись в звёздных скоплениях, оторвавшись от всего мира и оставив его позади, целые и невредимые, они погружаются в совершенно иную реальность.       В этой реальности Джим Кирк дорожит своей драгоценной жизнью. Он не идёт напролом. Прежде всего думает о тех, кого любит. Проводит с ними долгие часы, не говоря ничего, кроме того, что хочет слышать Маккой. Смотрит с такой нежностью в глазах — от неё предательски начинает щемить истёкшее кровью сердце. Всё, что есть в Джиме, — любовь и благодарность.       Так не бывает. Так не должно быть.       Это не тот Джим, которого Маккой знал все эти годы. И ничто, ничто не могло изменить его так, чтобы Леонард перестал понимать, — ни близость к смерти, ни мимолётное видение «по ту сторону». Путь Джима Кирка — сопротивление. И он никогда не отказался бы от этого. Нельзя отказаться от собственного «я» во имя чего бы то ни было.       Но Маккой чувствует, что именно это грозит ему самому. Они втроём одержимы друг другом. Болезненно. Извращённо. Через самоотречение и саморазрушение. Джим задешево продаёт свою непокорность и волю, Спок — личную свободу и необходимое временами одиночество, а Леонард… у него остались только кости, и сохранить бы хоть их.       Тревога душит его по три раза на дню. Как по расписанию, она приходит и заполняет собой до сколотых краёв. Плещется, проклятая, и мучает, пока Маккоя не утягивают за собой в омут Джим и Спок. Они зовут его именами, которых не существует в стандарте, и каждый раз что-то ерундовое и совершенно нелепое мешает Леонарду узнать, что же это всё-таки значит. Он глух и слеп. Накрепко связан. Парализован.       Джим всегда рядом — минута за минутой, час за часом, день за днём. Он ходит всюду за Леонардом, как преданный пёс, и кажется, что в его жизни ничего больше нет. Джим становится другим. Он даже улыбается по-другому.       Маккой не может сказать точно, когда он это заметил. Время — фикция. В бескрайнем космосе сутки длятся бесконечно, неумолимо поглощая цивилизации и обращая в прах могущественные империи. Здесь нельзя выстоять. Кем бы ты ни был, темнота одержит над тобой верх, просочится в лёгкие, заполнит собой грудную клетку, смешается с кровью, и тогда её уже не вытравить из гниющего нутра. Это болезнь. Ею заражаешься медленно и незаметно. Она прорастает сквозь кожу, пускает корни в ослабленное ядом сердце и паразитирует, пока её носитель не умирает в счастливом неведении.       Леонард болел часто. То, что однажды едва не убило его, ныне позволяет сопротивляться. И то — инстинктивно, без осознания, и от этого безнадёжнее, страшнее. В глазах Джима нет света. Единственный ориентир потерян. Трясина затягивает, приходит в движение затхлая топь под ногами. Никто не спасёт.       Маккой по привычке тянется к Джиму, держит его крепко за руку, будто они в самом деле идут по болотам, а потом с ужасом замечает черноту между джимовых рёбер. Она растягивает кожу изнутри, стремится прорвать её цепкими когтями, скребёт яростно по костям. Леонард отшатывается, как пьяный, и врезается лопатками в холодную стену. Джим смотрит на него удивлённо, хмурится и спрашивает, в чём дело. Леонард рад бы ответить, но он и сам понятия не имеет.       Сознание выкидывает злые шутки. Как-то Маккою даже снится, что он погружает руки в чью-то разорванную брюшную полость, в глянцевито блестящее изуродованное нечто, и раздавшийся истошный рёв оказывается рёвом Джима. Это он — пациент, которому не помочь. Леонард вскакивает с постели, судорожно хватает ртом воздух, тыльной стороной руки стирает со лба холодный пот. Джим просыпается следом из-за шума, обнимает его со спины, задаёт с десяток вопросов, держит, пока Леонард не приходит в себя. Но достигнутое спокойствие — сплошная фальшь. Маккоя бьёт дрожь. Сны ещё никогда не были такими реальными. И от Джима ещё никогда не веяло таким холодом.       — Я могу позвать Спока, — предлагает Джим, смыкая пальцы в замок на животе Леонарда. — И он вытащит это из твоей головы       Маккой резко оборачивается. Он долго смотрит на Кирка. Всё то же лицо. Те же руки. Тот же голос. И всё равно — чужой. Отторжение сильно и иррационально. В этот момент Леонард почти ненавидит Джима. Вернее, того, кем он стал. И, боже, он безумно скучает по прежнему Джиму.       — Это?       — Я знаю, тебе снятся кошмары.       Отвращение. Джим... в нём пусто, в нём болезнь. Разве Спок не понимает? Разве он не чует запах разложения? Разве его не выворачивает наизнанку тоже? Может быть, именно поэтому его тут нет?

***

      Маккой избегает Джима всеми способами. Он не знает, какого хрена происходит, но решает, что держаться подальше — лучший вариант.       Вдруг выясняется, что на «Энтерпрайз» мало места. Не в том смысле, который приобретают эти слова, когда человек прячется.       На «Энтерпрайз» действительно мало места.       Маккой, наверное, сходит с ума, но иногда, идя по коридорам, он ждёт увидеть целый ряд дверей там, где в итоге их вообще не оказывается. В сущности, он бывает лишь в трёх местах: мостик, медицинский отсек и капитанская каюта. Почему? Почему ему больше никуда не нужно?       Леонард решает наведаться в инженерный, к Скотти и Чехову, а потом почему-то изменяет направление и обнаруживает себя уже в незаправленной джимовой постели. Провал до дна. Он действительно не помнит, как пришёл сюда, как разделся и как лёг, завернувшись в кокон одеял.       Джим здесь. Он наваливается сверху всем своим весом. Горячий, нахальный и бесцеремонный. Тело Кирка — чёртов дар свыше, лучшее из того, что можно получить, но Леонард не хочет его больше. Дотронуться до Джима — запустить руки в бездну.       — Кто ты? — спрашивает Леонард отстранённо, внутри закипая от нечеловеческой злобы.       Джим смеётся:       — Я думал, ты перестал хлестать виски по утрам. Хоть бы до обеда потерпел.       Маккою ни хрена не смешно. Он трезв. И, что самое главное, по корабельному времени, когда Маккой шёл в инженерный, был полдень. Он толкает Джима в грудь (какая ужасная слабость в руках), но Кирк не поддаётся. Он точно и вовсе не замечает этого. Перехватывает запястья и, наклонившись ниже, влажно вылизывает шею Леонарда. Прожигает насквозь.       — Боунс, — шепчет он, рвано дыша. — Не оставляй меня. Я не могу один. Не могу… ты должен. Пожалуйста.       Маккой не слышит, как в каюту входит Спок, но из-за плеча Джима он видит его тень в самом углу. Тот словно прячется от света намеренно, садясь на край стола. Кирк продолжает бредить, вжимая Леонарда в жёсткую постель, беспорядочно целуя шею и плечи, моля о том, что для них только что стало мифом. Теперь-то Маккой это знает. Он задерживает взгляд на Споке, зная, что он смотрит тоже. Леонард берёт Джима, зная, что это — в самый последний раз.       — Отпусти меня, — бесцветным тоном произносит Маккой. Джим спит на его плече. Спок всё так же неподвижно сидит на краю письменного стола, заваленного всяким хламом.       — Не проси.       — Придётся, — Леонард горько усмехается.       Он знает правду.       Но не знает, как заставить Спока принять её.

***

      Головная боль не проходит вот уже третий день. Маккой перестаёт спать. Элементарно не может. Два-три часа — его максимум. Джим ходит за ним по пятам, как за беспомощным ребёнком, что неимоверно бесит, и постоянно предлагает то одни таблетки, то другие. Причём те, что находит на столе у Леонарда, уже испытанные и признанные бесполезными. Это наивное стремление Джима помочь могло бы быть очаровательным, если бы не всё та же боль. Порой она становится такой сильной, что Леонард, идя по коридору, прислоняется к стене и, уткнувшись в неё лбом, ждёт, пока пройдёт приступ.       Леонарду во время этих приступов кажется, что мир вокруг крошится. С него слезает разъеденная эмаль, а следом — слои краски. И это выглядит так реально, что Леонард начинает сомневаться. Не в чём-то конкретном. Скорее, буквально во всём.       Он запросто соскребает белый с поверхности стола. Внизу — чёрный. Цвета наслаиваются друг на друга. Всё, что окружает Маккоя, может быть запросто разложено на составляющие. Конструктор. Детский конструктор.       Маккою интересно, способен ли он так же стирать людей.       Леонард задыхается. После очередного приступа, заставшего его на рабочем месте, он изумлённо осматривается по сторонам. Мелко дрожащей от перенапряжения рукой поднимает упавший со стола падд и пытается вспомнить, что было перед тем, как это началось.       Были отчёты. Были сведения из научного отдела. Были медицинские карты экипажа.       Медицинские карты.       Маккой судорожно ищет одну-единственную. Что-то прожирает дыру в падающей системе — данные стираются быстрее, чем Леонард успевает воспринимать происходящее на экране. Искажённые неверной кодировкой строки следуют друг за другом единым потоком.       Стены плавятся, густой горячей массой стекают вниз, на обугленный пол, где видны следы Маккоя. За толстым стеклом иллюминатора нет ничего. Свет гаснет.       Леонард крепко жмурится и делает глубокий вдох. Ему не нужно пытаться успеть. Ему нужно успокоиться. Он начинает понимать, как именно это работает. Открывает глаза. Из осколков складывается зеркальное отражение. Целое, незамутнённое, не занесённое песком и грязью.       В базе отсутствует карта Джима Кирка. Её попросту нет. Это означает лишь одно.       К подобным открытиям нельзя быть готовым заранее. Даже если догадка уже подтверждена косвенно. Даже если ты говоришь себе, что принимаешь истину, какой бы она ни была.       Маккой, не разбирая дороги, бредёт наугад по пустым и непривычно ярко освещённым коридорам. И, боже, какие же они длинные, как трудно не заблудиться в них. Но все двери находятся там, где они должны быть. Больше никаких сплошных стен, и Леонард может идти куда угодно. У самой последней двери, защищённой ограниченным доступом, его ждёт Спок.       — Ты знал с самого начала. Я прав? — голос у Спока бесцветный, но в нём Леонард явно слышит надрывную горечь. Маккою ни черта не жаль.       — Нет, — равнодушно отвечает Леонард, коротко пожав плечами. — Я не знал. Тебе почти удалось. Но этот Джим был слишком покорным. И шрам… у него не было шрама на плече.       — Ты всё равно мог бы остаться. Со мной и с Джимом. Навечно. Это было твоим желанием. Ты видел лишь то, что хотел видеть.       Леонард не чувствует ничего. Он даже не способен возненавидеть Спока. Для них — троих — всё кончено. Нет ни одной причины, чтобы находиться здесь. Это место сводит с ума. Оно существует в пределах спящего сознания. Вспоротая грудь, крошево костей, мокрый блеск повреждённых внутренностей, — это единственное, что было настоящим. Последний вдох Джима.       — Тебе нужно, чтобы я остался?       Спок медленно кивает. Он не может потерять двоих, а Леонард уже потерял, и потому в его глазах — немая просьба пощадить и сохранить то немногое, что он сумел создать. Его творение — кошмар, в котором нельзя существовать, и Спок, кажется, действительно не осознаёт этого. Человеческая ошибка. Человеческое уничтожило его.       — Джим не этого для нас хотел. Прочь с дороги.       Спок смиренно отступает. Маккой вводит код. Тридцать три, ноль, восемь. Числа приобретают смысл. За порогом нет ничего, и Леонард не боится сделать шаг вперёд. В конце концов, худшее уже случилось. Сожаления так много, что им можно было бы наполнить грёбаный океан, но это ничего не меняет. Ничего.       Маккой просыпается в реальном мире. Один.       Ровно двенадцать часов назад он не спас Джима.