Traitor!

Эти мрачные стены навевали ужасную тоску и ностальгию. Глухие шаги раздаются гулким эхом в опустевшем здании; здесь царили лишь тьма и вечная смерть, этакая обитель эту самую смерть приносящих. Где-то там, высоко над крышей до боли знакомого клыка средь городских улиц и домов, светил белоснежный диск полной луны, но свет в этот храм убийц не смел проникнуть. Дазаю, однако, ориентироваться в потёмках было несложно. Он помнил каждый угол этого проклятого места. — Так… Ты вернулся, значит. — Алые глаза сверкают в темноте, когда дверь тихо открывается, и помещение освещает ослепительный лунный свет. Тень в кресле сидит неподвижно, подперев ладонью подбородок. — Да-а, — Осаму тянет, пожимая плечами, подходя ближе и отводя на минуту взгляд в сторону, — осточертел мне весь этот цирк с клоунадой детективов. — Что ж, это похвально, — и губы Мори дёргаются в довольной ухмылке, — что ты осознал свою ошибку. — Все в этом мире не без греха, и не Мафии дано такое осуждать. Взгляды алых и карих глаз встречаются. Дазай смотрит спокойно, с каплей надменности, Мори — как тот, кто говорил, что ничего не выйдет, а теперь наблюдает предугаданный результат. Он знал, что его тёмная суицидальная лошадка вернётся. — Добро пожаловать в семью.

***

Чуя давится откушенным сигаретным фильтром, видя в конце коридора мирно беседующих Босса и его. Рыжеволосый протирает глаза, сосредотачивая взгляд на фигуре в чёрном плаще, чёрном пиджаке, наблюдает за жестикулирующей забинтованной рукой, слышит знакомый голос… Нет, быть этого не может. Он действительно не верит своим глазам, а затем скрывается за углом, опираясь спиной на стену и думая, что всё-таки пора завязывать с курением — уже галлюцинации начались. — Накахара-сан, с Вами всё в порядке? Чуя вскидывает голову и вздрагивает, наблюдая внезапно выросшего перед ним Рюноскэ. Акутагава склонил голову к плечу, явно интересуясь, а что, собственно, происходит. — Я завязываю с курением, — гордо объявляет голубоглазый, рвано вдыхая, переводя дыхание. — И пить я тоже бросаю. Хуйня всякая мерещится. Накахара усмехается, выпрямляясь и поправляя перчатки. Ну, новые привычки, новая жизнь, всё такое… Только почему Рюноскэ замер, прислушиваясь, шляпнику непонятно. — Не говори мне, что слышишь этот голос. Пересечение испуганных взглядов значит только одно — призыв к команде «Бежать! Не оглядываться! Драпать в другую страну, пока не поздно». Но ноги почему-то упорно шагают вперёд. Хироцу, приподняв бровь, наблюдает, как молодые коллеги выглядывают из-за угла и на что-то таращатся, как напакостившие дети. Татихара и Гин даже не решаются спросить, чем удивлены эти трое. Хигучи чуть не роняет папку с документами, увидев столпотворение грозных членов Мафии, что — кто вытянувшись, а кто нагнувшись — смотрят на что-то в коридоре, изредка перешёптываясь. Коё недоумевает. — Что должно произойти, чтобы Мафия бездействовала? Полный вселенской тоски взгляд голубых глаз воспитанника заставляет невольно задуматься над собственными словами. — Он произошёл. Все как по команде оборачиваются на Озаки, ожидая реакции, но что-то немного пошло не так. — А вы не знали? — Да! Никто не знал, что я вернулся? — внезапно раздаётся голос над ухом, и стоит Чуе вздрогнуть и дёрнуться, стоящий рядом Акутагава неловко отступает, сбитый с ног, когда как на остальных пала участь домино. Это воплощение дьявола обводит всех взглядом, останавливается им на Рюноскэ, отчего тот нервно сглатывает и отходит на шаг, а затем неожиданно улыбается, глядя на Чую. Чуя же глядит на Дазая пришибленно, будто тот ударил рыжика палкой. — Давненько не виделись, слизняк. Ответ себя ждать не заставляет. — Почему ты ещё не сдох, проклятая скумбрия?

***

Всё словно возвращается на круги своя, будто и не было этих томительных и долгих лет пустоты. Снова слышен этот голос, этот смех, эти приказы. Снова изо дня в день мелькает эта противная рожа. Как, всё-таки, приятно видеть, как пропажа вновь расхаживает по коридорам и кабинетам своей альма-матер. Вернулся в гнездо. Возвратилось чудище в родной бестиарий. Чуя затягивается, забив на хорошую жизнь и поняв, что судьба его недолюбливает. — Так зачем ты притащился сюда обратно? Вышвырнули из любимой будки? — С твоего позволения я не буду разглашать причину, — Дазай сидит рядом на чёрном кожаном диване, закинув ногу на ногу и перебирая документы. — То есть, ты предатель вдвойне, верно? Темноволосый пожимает плечами, не поднимая взгляда. «Верно, наверное?». В ночь, когда жизнь стала казаться огарком потухшей свечи, мужчина стоял на краю крыши, смотря вдаль. Всю ночную Йокогаму он знает вдоль и поперёк, знает всех самых мелких крыс, что носятся по водосточным трубам и по мощёным улицам. Он думал, что Агентство его изменит. Думал, что настанет новая эра.

«Что ж, это похвально, что ты осознал свою ошибку».

С пронзительным и резким треском на асфальт приземляется телефон, разбиваясь на тысячи осколков, и лает внизу разбуженная внезапным звуком бродячая собака. Соседние улицы и проулки постепенно начинают отвечать своим тявканьем, вторить собачьим телеграфом, и как-то незаметно скулёж и брех вытягиваются в протяжный вой. Дазаю тоже хочется взвыть, но нет. Волки воют благороднее. Светлая полоса жизни прошла мимолётной белой нитью на заляпанной кровью ткани; но говорил ли кто когда-нибудь, что свет не всегда есть правильно? Белое тоже бывает ошибкой. Очень жестокой ошибкой. — Эпоха возрождения Двойной Тьмы началась, значит, — усмехается Чуя после недолгого молчания и чувствует, как Неполноценный на него смотрит. — Не рад, что я вернулся? — Осаму самозабвенно зевает и потягивается, перекладывая какие-то бумаги на накахарские колени. — Я был бы рад, если бы тебя размазало грузовиком по дороге, сучка, — рыжик издаёт звук наподобие пфыканья и тушит сигарету в пепельнице на кожаном подлокотнике. — Мечтай молча, коротышка. Буду жить для тебя. И тут Чуя замирает. С минуту смотрит под ноги, а затем поворачивает голову к напарнику. Что-то внутри болезненно сжалось… Вот он, его бывший напарник. Его… Бывший. И теперь он же и сидит перед ним, смотря глаза в глаза. Они партнёры снова. Снова вместе, снова здесь, сидят, курят на одном диване. — Ты покраснел, помидорка в шляпке, — Дазай щёлкает Чую по носу, и тот фыркает, оскаливаясь. — Я имел в виду, что буду жить для того, чтобы выводить тебя. — Ублюдок! — Накахара рычит, вставая, и документы разлетаются по полу. — Почему тебя в твоей вооружённой детективной конуре не застрелили, блять. Возвращайся в свой приют, бомжара. — Ну так, я уже там, как ты выразился, — Осаму разводит руками, и его губы расползаются в насмешливой ухмылке. — Убирайся прочь. — Если ты уйдёшь со мной. — Тогда вали домой. — Отпразднуем моё возвращение? — Да ни в жизнь!

***

— И п-потом я, короче, — Чуя икает, с грохотом ставя бокал на стол. — Не, прикинь… Открыл самое лучшее, мать его, вино… Когда ты упиздовал в т-туман. — Твоя машина подарила мне просто о-отличный праздничный фейерверк, — Дазай пьёт прям из горла, так как его фужер стоит очень далеко, а рукой тянуться лень. — Да ты редкая сука, — Накахара вздыхает, опираясь щекой на ладонь. — Н-но алкоголь у тебя прям… Прямо да. Молодец. Не разочаровал. Напарники устроились в берлоге мафиози, ибо суицидник просто-напросто за ним увязался, и никакие угрозы прострелить голову за вторжение не помогали, а уломать Чую было под силу лишь бутылке, заботливо прихваченной бывшим детективом. — Так, а… А чё ты ушёл-то, кстати? Ты так и не объяснил. — Не моё это, — Осаму отпивает снова и бросает пустую бутыль на пол. — Ага-а. К папочке Мори прибежал, когда в Агентстве обидели, да? — рыжеволосый тянет слова, уложив голову на стол и смотря на собутыльника снизу вверх. — Завались, слизняк. — Акутагава по тебе скуча-ал… Так скучал! — Да нужен мне этот… Щенок, — Неполноценный икает сам, встряхивая головой. — Слышь, блять, борзый. Не оскорбляй так нашего т-тихушника, — Чуя мгновенно нахмурился и посерьёзнел, даже несмотря на то, что почти вусмерть пьян, и опёрся руками на стол, вставая и с грохотом роняя своей задницей стул. — Он хороший. В отличие от тебя, бухая рожа. — И кто мне это говорит? Что ты там вякаешь вообще, мелкаш? — кареглазый прищуривается и также встаёт, стукая кулаком о стол. — Н-не дорос ещё. Как хочу… — икает, —…так и называю. — Тогда не возникай насчёт того, что ты редкостная падаль, Дазай, — рыжеволосый снова переходит на рык, покачнувшись. — Я тебе сейчас возникну.

Жарко.

Во рту ощущается горький привкус дикого смешения разных горячительных напитков, когда по зубам и дёснам проводят мокрым языком, когда им же оплетают чужой язык. Накахара сжимает рукой тёмные волосы на затылке, тянет, чтобы было побольнее. Осаму внаглую навалился сверху, толкнув на диван. Лицо пунцового цвета, и не понять — от стыда ли, от бухла ли. Голова идёт кругом, пот под одеждой знатно прошиб, дышать тяжелее. Жилетка давно расстёгнута ловкими дазаевскими пальцами, и рубашка с портупеей на подходе — в очереди, чёрт возьми, на то, как их отбросят на пол. — Я терпеть тебя не могу, сучонок, — шипит Чуя на ухо самоубийцы, прикусывает мочку, тянет. Слух Дазая ласкает сдавленный стон, когда его ладонь обхватывает вставший член напарника под брюками и бельём. — Ты скучал по этому, — шепчет Дазай в ответ, давя пальцами на головку, проводя по стволу, и рыжик начинает непроизвнольно толкаться в его руку. О, да… Он скучал! Так тосковал по этим звериным ласкам. Стоны тонкие и тихие, но как же, судя по ним, Чуе хорошо. Неужели этого явного сабмиссива никто не брал за все эти годы, хах? Накахара крепко держится за бинтованные плечи, вздрагивая, двигая бёдрами, потираясь ими о чужие. Внутри шляпника узко даже двум пальцам, он совсем отвык от секса, бедняжка, как и от того, как на нём почти лежит его напарник — белая рубашка, полосы бинтов на груди, шее, руках, скинутый на пол чёрный пиджак, а не это проклятое светлое пальто. «Куда он его дел, кстати…». Как давно то было, когда они перепихнулись в последний раз перед тем, как этот кусок дазаины предпочёл сбежать в треклятый вооружённый серпентарий из собственного, считай, дворца, где и сам принцем был, и принцесса была! Чуя вскидывает голову, бессовестно вскрикивая от удовольствия, когда одновременно и дрочат ему, и в него же входят; истинно крышесносно. Толчок стоит немалых усилий — даже немного больно, ведь внутри так ужасно узко и мокро… Пушистые ресницы голубоглазого дрожат, и Дазай целует партнёра в закрытые веки, мягко касается тёплыми губами, тут же резко двигая бёдрами. Крик. Ладонь горяча, и Накахара тяжело вдыхает, закусив запястье руки, хрипло постанывая, когда это животное в него толкается. Кончает во влажную ладонь со всхлипом, закусив губу, вздрогнув, и Осаму как-то сдавленно выдыхает, когда его член сжимают внутри. По ногам Чуи течёт чужая сперма, а грудь вздымается настолько резковато, что кажется, будто он задыхается. Вдобавок ко всему мокро целуют сначала в скулу, а потом проникают языком в полуоткрытые губы, пробуя на вкус выпитый алкоголь вновь. — Признай, что скучал по мне все эти годы. Голубые глаза наполнены усталостью и тихим гневом. — Ты меня заебал. В прямом смысле этого слова.

***

— Когда же ты научишься, дохляк! Удар — Акутагава отлетает к стене, кашляя. — Я тебе говорил не лезть, погань! Ногой по затылку впечатывают лицом в землю. Рюноскэ сжимает руку в кулак, хрипло вздыхая и еле приподнимаясь на коленях, поднимая голову вверх, держась ладонью за плечо. Дазай испепеляет взглядом, оттирая костяшки пальцев от крови. — Тебе не было дано приказа атаковать. Ты так ничему и не научился. Что за ребёнок. — Я не ребёнок, — сдавленно подаёт голос Рюноскэ, тотчас будучи схваченным за волосы. Нарисовавшийся сэмпай снова отравляет жизнь, опустившись на колено напротив. — Да. Ты прав. Даже дети быстрее учатся, чем ты. — Ну так научи его, мать твою! Это же ты всё не можешь, — сзади раздаётся оклик Накахары. Темноволосый оборачивается, видя, как голубоглазый поправляет рукава, надевает перчатки. — Зачем Мори нам вообще дал тебя в попутчики, — суицидник встаёт, отпуская незадачливого ученичка, оставляя его страдать о плохой судьбе на земле. — Я что сделаю, по-твоему? Что я был, что меня не было — ему по барабану. — Да ты, блять, нежнее с ним попробуй, тупица. Акутагава поднимается, когда ему помогает Чуя, когда отряхивает чёрное пальто от грязи. Парень встряхивает головой, смотря в сторону, смотря на Накахару, смотря в небо, но не в глаза наставнику. — Из-за этой его бесполезной способности здесь теперь куча крови. — Можно подумать, Мафия не заметает следы, — Чуя хмыкает, скрещивая руки на груди. — Извинись перед ним, уёба. Осаму смотрит с таким искренним удивлением, будто ему самому предложили двойной суицид. — Если бы Акутагава не вмешался, мы бы тут ещё полчаса возились. — Зато чисто. — Бессердечная сука. Чуя фыркает, разворачиваясь и уходя. Держит плащ одной рукой, закинув за плечо, поправляя шляпу по дороге. Рюноскэ не смеет даже двинуться, пока Дазай стоит напротив и прожигает взглядом. Черноволосый жмурится, утирая кровь с уголка губ, видя, как наставник к нему приблизился, и инстинктивно прикрывает ладонью лицо, отвернувшись; бедный, зашуганный парень. Пальцами его хватают за подбородок, вновь разворачивая, и в испуганные глаза смотрят карие. Они не выражают ничего, лишь холодное спокойствие. И как раз-таки именно от этого спокойствия сердце ухает в пятки. Акутагава нервно сглатывает, ожидая, что теперь, когда Накахара ушёл, ему даже Расёмон не поможет. Но… Но сегодня, видимо, пойдёт снег с песком, потому как губы сэмпая касаются бледного лба. Щёки покрываются лёгким румянцем — лёгким, потому что Рюноскэ даже сообразить не успел, что произошло. — Что ж, твой ебаный защитник прав, — Дазай отпускает лицо Акутагавы и разворачивается, пожимая плечами. — Ты стал сильнее. Но не умнее, запомни. Осаму уходит, а Рюноскэ даже не слышит последнего предложения. Разгон от депрессии до желания жить настолько быстр, что парень с подкосившимся ногами съехал по стене в бессознание.

Опять.

— Другое дело. Чуя поворачивается, когда возле порога здания Мафии его догоняет напарник. Дазай лишь хмыкает, потирая затылок. — Хвали его почаще, раз уж явился-не запылился. — Я посмотрю на его поведение. — И тебе ли говорить о поведении, — шляпник приподнял бровь, — когда сам нас всех предал и только недавно вернулся с поджатым хвостом? Суицидник отводит взгляд, закатив глаза, и чувствует вдруг, как щеки касаются мягкие губы. Рыжик тотчас опустился, ведь поднялся на носки, и смотрит в хитрые глаза довольно-довольно. — И долго будешь теперь вспоминать мне это? — Пока ласты не склеишь. Покамест никого вокруг нет… О, да. Они целуются. Чуя закинул руки на широкие плечи мужчины, Дазай обхватил вернувшегося в его жизнь партнёра за талию. Губы прижимаются к губам, слышен едва различимый «чмок». — Я думаю, львиная доля причины его возвращения всё-таки в нём, — Огай усмехается, сложив руки за спиной и наблюдая за сей картиной из окна. — И как ты это допустил, — Озаки стоит рядом, глянув сначала на воспитанника со своим суицидальным избранником, а потом на Босса. — Чем бы дитя не тешилось, лишь бы из дуэта соло не делало.

***

Агентство спешило.

Что-то случилось в центре города.

Куникида поправил очки, наблюдая столп чёрного дыма из взорванного здания. Из-за людей вокруг и этого смога даже вывеска не читабельна. Ацуши подбежал, встав рядом и всматриваясь в толпу. — Что случилось? — У меня тот же вопрос. — Портовые где-то здесь, — Акико обводит место происшествия взглядом, слегка щурясь. Глаза слезятся от дыма. — Ты в этом уверена? — Рампо, как всегда, выглядит непринуждённо. Стоит бросить один взгляд на столпотворение — и вот, кажется, он уже знает, что произошло. Эдогава готов открыть рот, но вдруг… Уходя от толпы по задымлённым улицам, видны они, выходцы Мафии: гравитационный манипулятор, парень-тёмная-лошадка-у-которого-Расёмон, его светлая телохранительница, Чёрные Ящеры. Но кто идёт впереди? На обращённые к Джуничиро вопросительные взгляды коллег парень разводит руками, мол, нет, не я — я не я, и способность не моя. — Меня обманывает зрение? — Ёсано вглядывается в сиюминутно исчезнувшие в переулках силуэты. — Это был Дазай-сан? — голос Ацуши настолько дрожит, что кажется, что и говорит не он, а какой-то другой поражённый до глубины души мальчишка. — Я думал, он пропал! — Или совершил суицид, — добавил Рампо. Доппо стоит, не проронив ни слова. Самоубийца, мимолётно обернувшись, словно напоследок одарил его насмешливым взглядом карих глаз, в коих читалось если не презрение, то возвращение к истокам. «Так вот, кем ты был до того, как стал детективом». — Предатель.