Красавица и чудовище

Для того, кто провел первые шестнадцать лет жизни в хижине в чаще леса, самое трудное — познать нравы и обычаи внешнего мира. Надо признать, для трёх старых инфантильных, легкомысленных и себялюбивых фей тётушки неплохо справились с ее воспитанием. Это были слова Малефисенты, не её. Хотя нет, сложнее понять, что правила приличия и требования этикета еще жестче, если ты относишься к знати. Не говоря уже о королевской семье. Так Аврора узнала, что нельзя прервать нагоняющий тоску урок, чтобы обежать замок в поисках приключений; что во время приемов в замке следует использовать не менее шести различных вилок (как она могла это уметь, если тетушка Фислвит использовала вилки для укладки волос?). А главное, она узнала последнюю вещь, которую мог предложить мир людей — иудеохристианство. В сущности, она не совсем понимала, что такое религия на самом деле: просто старый господин в мантии поклоняется пригвожденному к кресту голому крестьянину, странно напоминающего Диаваля. Христианская религия претендовала на благомыслие, и, исходя из этого, Авроре стало ясно, что она была далеко не так чиста и невинна, как думает о ней большинство людей. Но разве могла она знать, что мастурбация — грех? Она и слова-то такого не знала до уроков катехизиса. Думала, что это варварский военный прием. Когда Аврора попыталась докопаться до сути этого понятия, Диаваль упал с ветки, и ей пришлось умолять его не рассказывать об их разговоре Малефисенте. Убедить его молчать помогла только угроза навлечь гнев Малефисенты на его скромную и невинную персону — фея крайне чувствительно относилась ко всему, что, так или иначе касалось ее юной подопечной. По сей день Аврора удивлялась, как фея, с ее-то несносной привычкой отслеживать в Болотах малейший чих, знать не знала ни о том, ни о другом. Но это не значило, что она могла поделиться с тетушками. Даже Авроре с ее пробелами в воспитании, такое казалось чем-то… постыдным. Это было из разряда вещей, которые для всеобщего блага не должны происходить никогда. Малефисента закатывала глаза при любом упоминании чего-то, что хотя бы отдаленно относилось к человеческой культуре, и, разумеется, подобные темы, не подлежали обсуждению. А Аврора слишком сильно любила редкие беседы с крестной, чтобы тратить их на такую ерунду, как религия или человеческое существование. * * * Аврора была решительно настроена остаться в Болотах навсегда, если это позволяют ее королевские обязанности. Когда она сообщила об этом, Малефисента улыбнулась, словно кот, поймавший птичку, и никакие мольбы и жалобы не тронули фею — она, как обычно, скрылась без какого-либо ответа, оставив подопечную пыхтеть и ворчать ей вслед, и смех ее будоражил хрупкий разум молодой девушки. Потоптавшись на месте, Аврора наконец опомнилась и, оглядевшись, поняла, что она была там, где нужно. Она поблагодарила лунный серп и проскользнула между извилистыми деревьями, ведущими к границе между Болотами и королевством людей. Болота вправду были ее самым любимым местом на свете, но у мира людей было одно преимущество — здесь можно было не бояться столкнуться с Малефисентой во время своего ежедневного ритуала. В целом мире не было никого, кого бы она любила сильнее своей крестной, и это было настоящей проблемой. Здесь она могла предаваться желаниям, которые общество людей не потерпит. А мысль, что в такой момент ее застанет фея… Лес становился более темным, даже мрачным, и Аврора почувствовала, как уходят тревоги, плечи медленно расправляются в предвкушении отдыха. В нескольких шагах отсюда было озеро, даже отдаленно не напоминавшее великолепие Болотных озер, обыкновенное, расположенное над простым слабеньким водопадом. Зато здесь было пусто. Девушка радостно вздохнула. Она распустила прическу, тщательно уложенную тетушками утром, позволив своим длинным золотистым волосам струиться по спине до поясницы. Малефисента, с ног до головы оглядев Аврору, заметила, что они стали слишком длинными. Та покраснела под этим взглядом как маков цвет, но до сих пор так и не поняла — почему. Аврора расстегнула простую тунику, стащила ее через бедра, которые, как она с гордостью заметила, с каждым месяцем все округлялись, и отбросила ногой. С озорной улыбкой она пошевелила пальчиками ног в свежей траве. Затем ослабила корсет и, не глядя, отбросила его за спину, за корсетом пришла очередь белья. Наклонившись, она встряхнула светловолосой гривой. Оставшись полностью обнаженной, она осторожно двинулась к воде. Озеро окружали деревья, позволяя солнечному свету проникать в толщу воды, даря ей восхитительную свежесть. Хихикая, Аврора подошла к водопаду, зачерпнула в ладони воду и щедро оросила лицо. Краем глаза она следила за соседними деревьями. Ни следа животных и тем более никаких воронов на горизонте, но, несмотря на пустоту в животе, требующую внимания, лучше повременить. Протерев глаза и смахнув стекающую с вздернутого носа воду, она провела мокрыми руками по волосам и отбросила их назад. Затем ее ладони скользнули по шее вниз, изящные пальцы обхватили еще девичью, но увеличивающуюся с каждым днем, грудь. Аврора была уверена, что если Малефисента или Диаваль сейчас за ней и следят, то они почтительно удалятся, чтобы не мешать такому интимному моменту. Она позволила пальцам пробежаться вдоль ребер, напевая мотив, что несколько раз слышала от Малефисенты, когда была ребенком; мотив, напоминающий, что, даже если Аврора ее не видит, благодетельница всегда близко, хранит лес и его обитателей от любого вторжения. Она вздохнула с облегчением. Было жарко, солнце нежно лизало ее молочную кожу, а вода успокаивала тело своей свежестью. Откинув голову назад, Аврора потянулась пальцами ниже к впадине между бедер. Она не видела ничего плохого в том, чем занималась. Может быть, потому что не собиралась делать ничего дурного, тем более слышала, о чем говорят люди — вреда в том, чтобы получать удовольствие от собственного тела, не было никакого. Даже она это знала, а, по словам Малефисенты, она была далеко не гением. И что ты собираешься сделать, мое любопытное маленькое чудовище? Она шумно выдохнула, представив подобное, и провела ладонью по низу живота. Тут же ощутив что-то вроде вины за то, что желает… Кого? Она не слишком много знала о семье. Всю свою жизнь считала себя сиротой и общалась только с тетушками, поэтому понятие семьи для нее было совершенно неясным. Разве родители, отец, мать могли ей дать что-то, чего не дали тетушки? Какую еще радость, сострадание, поддержку могла она разделить с братом или сестрой, из тех, что не делила с Диавалем? Какую… Какую привязанность, какое желание могла она чувствовать к любовнику, жениху? И какую неведомую страсть мог разжечь чужак? Тогда как чувства, что впервые пробудила в ее сердце и теле Малефисента, заставили ее таиться ночью в темноте комнате под одеялом, тяжело, почти разрывая грудную клетку, дышать, двигая пальцами между ног, в ужасе от одной мысли встретить изумрудный взгляд крестной через окно. В ужасе и возбуждении от одной мысли встретить этот взгляд… Разве это на самом деле было плохо? Малефисента не была ни ее родителем, ни кровной родственницей, да даже будь она ею… Разве это действительно было грехом? Неужели хоть кто-то из тех, кто видел фею, мог заявить, глядя Авроре в глаза, что желать подобную позорно? Аврора во время частых визитов в замок имела удовольствие встречать многих людей, что только разжигало священный огонь, пылавший для крестной в ее сердце. Она была такой красивой. Аврора очень удивилась, случайно услышав, как двое крестьян, хлеставших пиво на углу у грязной таверны, вполголоса обозвали фею мерзкой тварью. И еще меньше она понимала, как ее собственную красоту могли превозносить до небес. Как можно ценить ее красоту и поносить красоту Малефисенты? По сравнению с феей это она была чудовищем. Все ее детство тетушки пели дифирамбы красоте ее волос, ее лица, ее нежных ручек, ее грациозного стана. С прибытием в замок комплименты сыпались, как из рога изобилия. Филипп комплиментами подставил сам себя. Пусть она и любила молодого человека, ставшего дорогим другом, но его упорные намеки и поклонение всему, что хоть как-то походило на женщину, были настолько настойчивы, что вызывали у нее подозрение. Было такое чувство, что принц желает убедить в своих словах скорее самого себя, нежели тех юных дворянок, которых обхаживал. Но подобные разговоры смущали Филиппа, и Аврора предпочла оставить того наедине с его секретами. Но Малефисента… Аврора легонько провела руками по поверхности воды, затем влажными пальчиками обвела розовеющие кончики грудей. Вздохнув, она закрыла глаза, представляя объект своих желаний. В ее глазах Малефисента была так же красива, как для людей христианский Бог. Не просто редкой красотой и правильностью черт. Возвышенная красота не оставляла места сомнениям относительно божественной опасности создания. Пухлые алые губы изгибались в насмешливой хищной улыбке или в бешенстве кривились, испуская дикое горловое рычание. Аврора провела пальцем по губам, надавила, преодолевая сопротивление, коснулась влажного языка. Прямой тонкий нос с горбинкой казался вполне нормальным, вполне человеческим. Огромные изумрудные глаза с золотыми прожилками были выразительнее, чем все ее лицо в целом. В них таились боль, гнев и сочувствие, которое Аврора мечтала узнать. Аврора сжала сосок мокрыми пальцами, чувствуя, как он твердеет, а тело стягивает приятная боль. В животе разливался жар, медленно и неумолимо спускающийся к средоточию ее желания. Ее скулы столь же остры, как и язвительный язык, выплевывающий слова, чтобы ранить, дать отпор врагу, не подпустить его к такому уязвимому сердцу. Рога длинные, витые, опасные. Аврора не уверена, нормально ли это, но вид рогов она находит необычайно возбуждающим. Сколько раз она была вынуждена сдерживать руку, робко тянущуюся к голове феи, потеряв надежду когда-нибудь коснуться этих удивительных для человека наростов. Иногда перед глазами Авроры проносятся детские воспоминания. Малефисента несет ее, усадив себе на бедро; сильные, но нежные руки обнимают малышку. Она помнит, как тянется к интересующему ее предмету, ощупывает следы, что оставило время — параллельные полоски — на извилистых рогах, чувствуя на себе горящий взгляд феи, по лицу которой ничего не прочитать. Возраст уже больше не оправдание, а другие оправдания, приходящие на ум, были не слишком уважительным для того, чтобы коснуться рогов, не получив в ответ язвительный, грубый отказ суровой феи. Из губ Авроры невольно вырвался стон. Она приоткрыла рот, бесшумно выпуская из легких воздух, когда ее тонкие и не очень опытные пальцы скользнули между припухшими половыми губами. Два пальца изучали по-иному влажную плоть и наконец сжали скрытый там розовый комочек плоти. Может, ей и немногое было известно о сексе, но после ночей неумелых исследований, было легко найти источники удовольствия в своем теле. Будучи по натуре жизнерадостной и веселой девушкой, Аврора, немного смущаясь, с удовольствием пробовала все, что может подарить наслаждение. Большие крылья. У Малефисенты большие, темные крылья. Авроре они очень нравятся. И Малефисента тоже их любит. Может даже больше, чем ее, — иногда ревниво думает Аврора. Но она никогда не видела Малефисенту такой же уязвимой… и счастливой, как в полете. Наблюдения за полетом феи позволили ей увидеть в крестной новые грани, заставляющие сердце биться сильнее. Оставив клитор, она проталкивает пальцы дальше, и, улыбаясь, постанывает от удовольствия, когда кончик пальца проникает внутрь, но не прорывает барьер. Ее грудь резко поднимается и опускается в рваном ритме дыхания. Аврора тяжело дышит, свободной рукой накрывает грудь, приятно и немного болезненно сжимая. Крылья феи очень чувствительны. Впервые она обнаружила это случайно, потом — забавляясь нарочно. В отличие от рогов, она уступила своему неутолимому любопытству и осторожно, чтобы не напугать фею, приласкала длинные перья кончиками пальцев. Малефисента, замолчав, застыла. Она не развернулась, а только повернула голову, и Аврора смогла заметить в глазах крестной тот же блеск, как когда ей не хватало слов, и она довольствовалась выразительным взглядом. К сожалению, похоже, фея была слишком погружена в свои эмоции и не смогла передать своей подопечной четкое послание — девушка, выдержав взгляд, уже, не таясь, поглаживала крыло по всей длине. Кончилось тем, что Малефисента рассмеялась, прищелкнула языком, обозвала ее «гадкой любопытной малявкой» и продолжила свой путь на Болота, всю дорогу игнорируя Аврору и ее настойчивый взгляд. Диаваль что-то громко каркал на ухо фее. В другой раз, Аврора, по неуклюжести и рассеянности споткнувшись о корень гигантского дуба, с воплем схватилась за спину феи, крепко вцепившись в основание крыла на лопатке. Малефисента дернулась, заставив их покачнуться, но сумела сохранить равновесие. Короткий хриплый стон вырвался из ее губ. Аврора замерла, приоткрыв рот и с силой сжав между собой бедра, чтобы преодолеть возникшее внизу живота натяжение. В тот раз она не воспользовалась шансом. Отпрянув, она судорожно поправила платье, искренне извиняясь. Но забывать стон, крепко зажмуренные глаза, сочные приоткрытые губы, напряженную челюсть Аврора не собиралась… Малефисента лишь выпрямилась во весь рост и объяснила, что крылья у нее чувствительны, и, если Аврора не хочет окунуться в болотную жижу, то ей лучше прекратить свои забавы. Аврора не стала тратить время и объяснять, что на сей раз это был несчастный случай, вместо этого, улыбнувшись во весь рот, она зашагала вперед, не обращая внимания на неодобрительный взгляд феи. Чувствуя, что дрожащие ноги не могут удержать ее посреди потока, Аврора прислонилась к стене водопада. Она шумно дышала, широко открыв рот, с силой вжимая ладонь в промежность, давя на клитор, другой рукой дергая истерзанный сосок. Она рискнула глубже погрузить палец но, прикусила губу, заколебавшись. Она на самом деле этого желала, но не хотела, чтобы ее первый раз был с собственной рукой. Обычно ей вполне хватало того, чтобы приласкать себя в постели или под водой, укрывшись от нескромных взглядов, но сегодня, казалось, этого было уже недостаточно. Часть ее понимала, что было глупо надеяться, что однажды Малефисента застукает ее за этим занятием, рассмеется своим глубоким низким смехом, подтрунивая над ее человеческой гнусностью, а потом присоединится к ней в озере, зажмет между своим стройным и гибким, как у кошки, телом, и твердым камнем стены. Что она будет забавляться, отказываясь дать Авроре то, что ей нужно, пока та не признается, чем занималась и о ком думала. И Аврора, с трудом переводя дух, откроет ей свой самый главный секрет. Малефисента пронзительно и недоверчиво посмотрит на нее, а затем поцелует, жадно впиваясь губами. Завладеет телом и руками, царапая в наказание, отчитает, как гадкую девчонку, которую вынуждена воспитывать, проведет по шее языком, прикусив бьющуюся жилку у основания челюсти. Вцепившись в плечи феи, прижавшись щекой к тонкой ключице, Аврора оставит на ее коже ярко-красные глубокие борозды, нанося на израненное тело новые метки. Малефисента прошепчет ей на ухо предупреждение, с силой прижмет к себе, обхватит ягодицы, сдавит, затем снова отпустит, вырывая стоны. Фея разведет ей ноги, протиснет между ними свои соблазнительные бедра и плотно прижмет ее к каменной стене. Аврору будет бить крупная дрожь, ее крик поглотят жадные губы феи, язык изучит каждый уголок ее рта. Целуя Аврору страстно и яростно, Малефисента не сдержит первобытного рычания. Спрятав лицо во впадине шеи Авроры, она будет снова и снова овладевать ею, до тех пор, пока та не попросит остановиться, неистово потянув за длинные рога. Или может, Аврора запустит пальцы в крылья, защищающие их от чужих взглядов в их маленьком уголке рая? В щенячьем восторге Аврора будет поглаживать волосы крестной. Малефисента с уязвимостью во взгляде покроет поцелуями ее руки, и, наверняка, разрушит идиллию, как обычно, назвав ее «чудовищем» — повторяемое изо дня в день оскорбление могло бы разозлить, но оно всегда произносится с такой нежностью, что Аврора ни за что на свете не согласится, чтобы крестная изменила прозвище. Аврора, конечно, попробует потребовать извинений, но Малефисента прижмется губами к ее тонким губам, проведет руками по маленькой груди. Сначала ее губы медленно опустятся по груди Авроры, затем кончик языка будет выписывать на животе абстрактные рисунки, а после острые зубы начнут покусывать бедра. Мольбы получат в ответ озорную улыбку… Слезящиеся глаза Авроры широко открылись, рот распахнулся в беззвучном крике, словно голос остался там, в фантазии. Грудь вздымалась, спина выгнулась, Аврора скребла мокрую стену в поисках прочной опоры, чтобы удержаться в этом бесконечном падении к удовольствию. Наконец ее плечи расслабились, пальцы с саднящими кончиками отпустили камень. Грудь ходила ходуном. Аврора соскользнула вдоль стены в воду, забрызгав потное, пылающее лицо мириадами прелестных свежих жемчужин, освободив застрявший в горле хрип. Какое-то время было тихо, только ее прерывистое дыхание нарушало кажущееся спокойствие, да скудный водопад время от времени иссякал и начинал бежать снова. Аврора провела руками по волосам, умоляя сердце замедлить свой безудержный ритм, сжимая и разжимая пальцы на руках и ногах, чтобы избавиться от остаточных судорог — следов проступка, в позорности которого она уверена не была. Откинув голову на стену, она закрыла глаза, и свернулась в воде, наслаждаясь посторгазмической истомой. Ее фантазии могли быть совершенно далеки от реальности, но сейчас это было последнее, что ее волновало. Наконец, не открывая глаз, Аврора улыбнулась и, прислушавшись к лесному шуму, догадалась, что к озеру подошли звери. * * * Из тени деревьев за девушкой следила пара изумрудных глаз. Рука крепко зажала клюв крупного ворона, прижимая того к земле. Птица пыталась вырваться. Потеряв терпение, и решив, что они достаточно далеко, чтобы не быть услышанными, фигура поднялась с земли и подбросила птицу в воздух. В полете птица превратилась в человека, который, не ожидая превращения, упал на землю, едва сдержав вскрик. — Госпожа. — Уходим, Диаваль. — Немного поздно, вы не находите? — прошептал человек, откинув со лба черные волосы. К несчастью, не изменив своей привычке, Малефисента услышала этот комментарий и резко развернулась. Ее глаза мерцали сверхъестественным блеском. — Если не хочешь, чтобы я навсегда превратила тебя в дворняжку или подарила Авроре на семнадцатилетние, забудь все, что сегодня произошло. Я имею в виду — совсем все. Она вернула самообладание, прижав ладонь к груди. — Она не должна услышать об этом. Наблюдая резкую, словно механическую походку Малефисенты, ее бегающий взгляд, охрипший голос, Диаваль позволил себе улыбнуться. — Может быть, у вас есть на то причина? — начал он, но насмешливый голос слуги сказал ей, знающей его слишком много лет, все о его намерениях. Она остановила быстрый шаг и подарила ему грозный взгляд, суливший провал любым попыткам это обсуждать. Через несколько секунд он решил, что это стоит того, невзирая на наказание. — Мерзкая тварь может быть большей Красавицей, чем Чудовище.