Inspiration: collection of drabbles

      Chapter 1       «Is it love, when you so easily say goodbye?       Is it love, when we've given up before we try?»       Франклин не появлялся уже несколько недель. Вместо радости, которая настигла бы любого, кто адекватно осознает странность подобных преследований, Бруна испытывала нечто другое: разочарование, обиду, злость, горечь. Для нее этот человек был не просто мужчиной с тягой к нездоровым отношениям, подпитываемым девичьим страхом и ощущением собственной власти. Страшно признать, но он нравился ей, как мужчина, даже несмотря на то, что обходился с ней небрежно и грубо. Больше никто не сторожил ее после работы, не провожал отдаленно до дома, не писал сообщения бесчисленными количествами и не прикасался к ней так, что холодок неумолимо бежал по спине.       Разочарование. Бруна действительно думала, что что-то для него значит. Думала, что он просто любить не умеет по-человечески, а она со своей открытой, но пугливой душой может научить его чуткости. Глупо было бы отрицать, что проявляемое по отношению к ней внимание, пусть и в такой неадекватной форме, льстило. Она впервые себя нужной почувствовала, впервые поняла, что в ком-то может пробудить интерес, который, как оказалось, просто растаял, как февральский снег под лучами первого мартовского солнца.       Обида. Так легко отказался от того, за чем гонялся столько времени, а может просто интерес потерял — этого Бруна, подсевшая на невидимые качели, не учла, приняв за чистую монету излишнее к ней внимание. От мысли, что для Франклина влюбленная девчонка больше не представляет интереса, внутри предательский комок сжимается. Обида жжется похлеще крапивы, проникает невидимыми иголками под кожу. Бруна впервые чувствует что-то подобное из-за слов, которые ей не сказали, и из-за поступков, которые не совершили.       Злость. Ударила бы, если бы где-нибудь встретила. Сильно, безжалостно, звонко — до красноты на коже, до искр в глазах, чтобы воочию ощутил, сколько в ней на самом деле упорства и силы, умело скрываемой за обликом слабости.       Горечь. Горечь неоправданных ожиданий. Горечь от не сказанной Паолой вслух фразы «А я же говорила, что он мудак», что сейчас отчетливо звучала в темноволосой голове. Это невозможно объяснить, невозможно описать словами. Казалось бы, она никого не потеряла — Паола все еще рядом, они намереваются собственное дело открыть. У нее есть друзья, есть работа, есть дом. Только собственное сердце почему-то предательски щемит от мысли, что Франклин так жестоко с ней поступил, сначала подсадив на качели одному ему понятной игры, а потом просто исчез, вынудив девчонку в одиночку раскачиваться без возможности спрыгнуть на землю.       Все это — внутри. Там, где никому видно не будет. В обычной жизни Бруна все такая же трусливая, такая же улыбчивая и трудолюбивая: дом, работа, изредка — встречи с подругами или вылазки в город с сестрой. У них теперь много общей работы, много нерешенных вопросов и много планов, которые хочется воплотить. Казалось бы, некогда переживать о мужчине, но порой большие зеленые глаза немного тускнеют, мысли разгоняются вокруг собственных самокопаний на тему того, что она сделала не так и почему Франклин ее оставил. Да, он ничего не обещал, у них даже толком отношений не было. Однако не стоит забывать, что Бруна быстро привязывается, даже если люди этого совсем не стоят; К нему — привязалась. Ей нравилось чувствовать себя интересной, даже если порой это внимание было слишком навязчивым. Примера здоровых отношений у Кортес все равно не было, потому даже это в ее глазах — нормально. Впрочем, ладно. Не сказать, что она успела настолько влюбиться, скорее по самолюбию ударило: а что он теперь не будет за мной ходить? Не будет писать миллионы сообщений в час? Не будет напрашиваться на свидание и хитрыми путями вынуждать девчонку для него танцевать? В голове не умещалось, что всего этого Бруна лишилась. В пору радоваться бы, что человек с нездоровой привязанностью, наконец, оставил в покое, а ей, девчонке с такой же нездоровой привязанностью, что-то совсем не радостно.       ***       — Что ж вы так неосторожны, мисс, — бархатный мужской голос раздается сквозь капли то ли мокрого снега, то ли дождя, бьющего по козырьку высокого чикагского здания. Он улыбается слишком тепло для незнакомца, буквально удерживая промокшую насквозь девчонку в нескольких сантиметрах от такой же мокрой, грязной земли. Бруна, до смерти перепуганная, неотрывно смотрит в чужие глаза — ясно-голубые, живые, искрящиеся добром и заботой. Сердце в груди сильно колотится. Она так бежала под козырек этого здания, и без того будучи уже достаточно мокрой, что едва не распласталась прямо у входа.       — Спасибо, я… Не знаю, как так получилось. Видимо, поскользнулась, когда перебегала через вон ту лужу, — звучит неуверенно, нетрудно заметить ее растерянность, однако мужчина делает вид, что не видит этого, будто не желает еще больше смущать девчонку.       — Вы совсем промокли, — он помогает ей встать на ноги и, держа за локоть, сопровождает под крышу — собственно, туда, куда Бруна и направлялась до того, как чуть не растянулась на скользком, грязном асфальте. — Пойдемте внутрь, — мужчина кивком головы указывает на центральную дверь, Бруна только сейчас замечает, что это здание — отель, а не кофейня, как она смотрела на карте.       — У меня одежда сильно промокла, не хочется пачкать мебель и, к тому же, я здесь не живу. Я искала кофейню, где можно переждать непогоду, но когда бежала сюда, вместо небольшого мокрого снега повалил дождь. Ничего страшного, сейчас он немного успокоится — и я поеду домой, — отвечает ему Бруна, спиной разворачиваясь к входной двери. Непогода даже не думает останавливаться: та, где еще недавно был снег, теперь каша из воды, грязи и снежных остатков. Асфальт скользкий, в нем собственное отражение можно увидеть, что Бруна и делает, разглядывая в ближайшей луже свое отражение с растрепанными, мокрыми волосами и порозовевшим от холода лицом. Сколько бы ни противилась тому, чтобы зайти внутрь, а долго стоять под козырьком не получится — намокшая одежда неприятно липнет к телу, уже не так сохраняя собственное тепло. Повезло, что в новом пальто не поехала, куртка хотя бы не так пропускает влагу.       — Это мой отель, поэтому о мебели не волнуйтесь. Идемте, — настаивает мужчина, открывая перед девчонкой дверь. Тепло помещения на контрасте ощущается так отчетливо, что девичьи щеки розовеют сильнее. Она видит перед собой просторный холл, слева — дверь в кофейню с тем самым названием «9 и ¾», правда, визуально ничего общего с тематикой поттерианы у нее нет. Все-таки кофейня здесь есть, не соврала карта.       — Добрый день, мистер Уотерс, — молодая девушка-администратор на ресепшен бросает дела, которыми занималась до их прихода. Глядя на нее не возникает сомнений: он, этот самый мужчина — либо хозяин, либо влиятельный посетитель.       — У вас есть с собой сухая одежда? — интересуется он у Бруны, вместо ответа она отрицательно мотает головой.       — Не стоит. Я скоро поеду домой, все хорошо. Я не очень сильно промокла. Незнакомец оглядывает девчонку с головы до ног, а у нее даже с волос капли капают, о чем она вообще? Он делает несколько шагов навстречу девушке-администратору, что-то тихонько ей говорит, а спустя несколько минут она возвращается и протягивает ему карточку-ключ со словами «203».       — Возьмите. Там есть все необходимое, можно принять горячий душ, отогреться и подсушить ваши вещи, я распоряжусь, чтобы в номер привезли горячий чай. Вы голодны? Если да, то скажите, вместе с чаем привезут обед, — он вручает Бруне в руку карточку, поражаясь тому, до чего девичья ладошка холодная и влажная. — Через два часа буду ждать вас внизу вооон там, — и указывает на кофейню, дверь в которую находится теперь у него за спиной. — И не волнуйтесь, в номер, ока вы там, никто не войдет.       После этих слов мужчина уходит, он сюда вообще-то по рабочим вопросам пришел, не ожидая, что вселенная внесет в его планы свои коррективы. Бруна решила, что бессмысленно сопротивляться, одежда у нее действительно мокрая, волосы тоже, и даже если сейчас вызвать такси до Галены или попросить Паолу забрать ее, факт, что она вымокла, останется фактом. Сразу надо было вызывать такси без всех этих «тут недалеко, я добегу, не хочется на такие пустяки деньги тратить». Жадность, как говорится, фраера сгубила.       В номере, как незнакомец и говорил, было все, что ей только могло пригодиться: чистый белый халат, полотенца, фен, электрическая сушилка для одежды, даже не одна, а две, маленькая сушилка для обуви и ручной отпариватель; спустя несколько минут после того, как Ру вошла в номер, в самом деле привезли чай. В ванной — мыло, шампунь, гель для душа и даже одноразовая зубная щетка с мини-пастой. В мотелях, где они с друзьями останавливались в былые времена, такой роскоши не было, потому удивление Кортес трудно описать словами. Стоит сказать, Бруна не пожалела, что приняла предложение: вещи действительно высохли, она смогла привести себя в порядок, отогреться и через два часа, вернув на ресепшен карточку, заглянуть в кофейню на первом этаже. Незнакомца там еще не было, но Бруна все равно выбрала столик поближе к окну и присела, все-таки сама собиралась сюда прийти, разве нет?       — Вы все же пришли, — мужчина широко улыбается, присаживаясь напротив, Бруна немного дергается от неожиданности, задумалась и засмотрелась на погоду за окном, что упустила из вида момент, когда он оказался рядом. — Мы так и не познакомились: меня зовут Эзра, — он тянет ей руку все с такой же обворожительной широкой улыбкой, Ру вкладывает ему в руку свою, теперь уже теплую и мягкую, человеческую, а не рыбью. Стоит признать, что и выглядит Бруна сейчас симпатичнее, больше похожа на себя.       — Не могла не прийти, нужно же было отблагодарить вас за помощь. Меня зовут Бруна.       ***       Бруна суетливо мельтешит по кухне в поисках подходящей вазы для только что доставленного букета пышных розово-белых пионов: ей еще никогда таких цветов не дарили, поэтому, увидев в букете маленькую торчащую открытку, неописуемый восторг и широкую улыбку невозможно было скрыть. Паоле пришлось рассказать, кто это каждое утро ей цветы присылает и сестре, кажется, новый избранник Бруны понравился больше, чем Франклин. Стоит ли говорить о том, что за этой волной нового общения, новой порцией внимания Ру стала ощущать себя по-другому. Впервые ей было не страшно, впервые почувствовала себя настоящей женщиной, тем самым хрупким цветочком, который мужчина не губить будет, а оберегать. Мурашки бежали по коже от каждого взгляда, от каждого случайного касания рук, но то были совсем другие эмоции, совсем другая атмосфера. Бруна чувствовала себя нужной, с нетерпением ждала каждой новой встречи и улыбалась так лучезарно, так солнечно, когда взгляд Эзры на себе ловила. Он оберегал ее от жестокого мира, как истинный ценитель свою любимую фарфоровую куколку. И нет, дело совсем не в подарках, не в свиданиях, на которые мужчина начал ее приглашать с того самого дня, как она буквально упала ему в руки одним непогожим мартовским днем. Дело в заботе, в трепете, в обходительности и уважении ее границ. Дело в ощущении безопасности, которое она испытывала рядом с ним. Дело в невинном желании сделать все, чтобы улыбка не сходила с лица этой девчонки с большими зелеными глазами. Бруна никогда такого не чувствовала, никогда не возвышала себя до уровня того пьедестала, на который возвел ее Эзра, так и норовила сказать «Не стоит, это слишком затратно, можно выбрать что-то попроще», а мужчина всегда поправлял ее словами «Ты достойна даже больше, чем я могу тебе предложить». И в какой-то момент она в самом деле начинала верить в то, что достойна. Платья начала носить, на свидания даже каблуки выгуливала, в коем-то веке чувствуя себя в них не так неловко, как раньше. Поддержка Эзры в этих ее начинаниях еще больше мотивировала быть для него настоящей женщиной, настоящей принцессой, которая будет ему под стать. Это была почти сказка, о которой Кортес даже мечтать не могла. И на фоне такого чуткого, мягкого, но вместе с тем уверенного и надежного Эзры подобие отношений с Франклином приобрели для девчонки иной ракурс. Это была не любовь, когда, находясь рядом с мужчиной, тебе страшно. Не любовь, когда вместо тепла и заботы — удовлетворение собственных эгоистичных потребностей и жажда власти над тем, кто слабее. Не любовь, когда делаешь только то, чего сам хочешь, а на чувства партнера плевать хотел. Теперь Ру видела разницу, теперь понимала, почему у них с Франклином не было будущего, и с каждым днем, проводимым в компании Эзры, привязывалась к нему сильнее.       — Ты выглядишь сногсшибательно, — мужчина оставляет невесомый поцелуй на девичьей щеке, открывая перед ней дверь в машине. Сам одет с иголочки: рубашка и галстук, брюки с идеально выглаженными стрелками, поверх рубашки — пиджак и полупальто черного цвета.       — Могу сказать о тебе то же самое, — вторит ему девушка, расплываясь в широкой улыбке. На ней утонченное красное платье до колена с открытыми плечами, поверх которого — пальто, то самое, что они недавно с Паолой купили. Макияж, укладка, даже губы красной помадой накрашены, что для нее совсем не свойственной. Тем не менее, ей почти удобно. Почти — потому что Бруна все-таки про удобство и скромность. Она садится в машину, которая везет их ужинать в какой-то новомодный ресторан. Ей определенно будет там немного неловко, однако ради того, чтобы еще какое-то время провести с интересным человеком, на многое можно закрыть глаза. Снова жертвы. Бруна готова подстроиться, где-то уступить, только чтобы не переставать быть удобной, не разочаровать, не обидеть. Но Эзра, к большому удивлению, охотно соглашается познать и ее мир тоже: подписывается на спонтанные поездки в какую-нибудь глушь, где ни интернета нет, ни связи; соглашается на домашние посиделки за скромным ужином при свечах вместо вычурных ресторанов; не раздражается, когда Бруна предлагает встретить рассвет посреди какого-то поля, а, напротив, с радостью принимает эту идею. Для нее это — сказка. Даже мыслей не было, что кому-то тоже может это понравиться.       — Будь моей женой и… Давай съедемся, — он говорит на полном серьезе, на лице ни одна мышца не дрогнет в этот момент.       А потом Бруна, не смутившаяся от такого быстрого развития событий, соглашается.       Chapter 2       Они знакомы чуть больше месяца, но в жизни благодаря этому человеку произошло столько перемен: во-первых, Бруна съехала от сестры при условии, что они останутся жить в Галене и ей не придется менять работу, к тому же, у них с сестрой общее дело, которое она не намерена была бросать; во-вторых, внутренние ощущения стали совсем иными, Ру сильнее ощущала свою женственность, желанность, игривость, ей нравилось временами дурачиться, а временами перехватывать инициативу в свои ручонки, тот самый контакт с телом, о котором они когда-то говорили с сестрой, с этим теперь проблем не было то ли благодаря психологу, то ли благодаря Эзре, то ли благодаря всему сразу; и, наконец, в-третьих, она впервые познакомила своего жениха с Паолой, от ее чуткого голубого взора не укрылось то, как эти двое друг на друга смотрят, с какой нежностью и трепетом он говорит о своей избраннице, как прикасается к ней, какие слова подбирает. Никаких сомнений в том, что отдает сестру в надежные руки, возникнуть не должно было. Обходительный, галантный, заботливый, этакий сын маминой подруги, не иначе. Умело в глаза пыль пускает, улыбкой и идеально отточенными манерами одурачит любого, даже самого искушенного обманщика. Жаль только, что тогда никто и подумать не мог, что на самом деле скрывается за всем этим показательным благодушием.       — Ты куда? — спрашивает однажды мужчина, голос подозрительно серьезный и, как показалось девушке, даже холодный.       — С подружками хочу увидеться. Ты же не против? — ничего не подозревающая Бруна улыбается, натягивая на себя одежду. Эзра занят делами по работе, в ее понимании выйти на прогулку с Джейми — это же не преступление, верно? К тому же, в его рабочих вопросах она мало чем может помочь.       — Не против, — слова вырываются почти сквозь зубы, и если бы Кортес сейчас на него глаза подняла, то увидела бы перекошенное мужское лицо. Только она не смотрит, голос пусть и настораживает, однако большого значения этому девушка не придает: может, устал на работе. — Через два часа жду тебя дома.       Это кажется странным, не привыкшая к таким жестким рамкам Бруна ловит необъяснимое ощущение скованности, будто ее, как попугая, посадили в клетку и выпускают лишь тогда, когда скучно. Эти странности она начала замечать давно, едва ли неделя с ее переезда успела пройти. Сначала — просто звонки каждые полчаса с вопросами «Где ты?», «Когда вернешься?», «Долго мне еще тебя ждать?», на что она отвечала, как ни в чем ни бывало, принимая это за заботу: тон голоса не настораживал, Эзра был все таким же мягким, его голос — бархатным и нежным, даже если то, что он спрашивал, выглядело как излишний контроль. Быть может, в отношениях так принято, а она просто об этом не знает? Объективно, опыта у нее не было, потому так легко ведется на все то, что так удобно называют «симпатией». Кто знает, может и «бьет — значит любит» способна за чистую монету принять, ага. Теперь даже те же самые вопросы перестали звучать как нечто милое и приятное, подпитываемое мыслью «он просто настолько переживает обо мне, ничего больше». Звучит холодно, равнодушно, и оправдывать усталостью на работе уже не так приятно, как раньше.       — Снова к Джейми? — спрашивает он через несколько дней все тем же отстраненным тоном, у Бруны уже внутри все переворачивается от непонимания, что она снова сделала не так? Откуда такие перемены? Куда исчез улыбчивый, доброжелательный мужчина, подхвативший ее на руки и уберегший от падения на мокрый асфальт у крыльца своего отеля?       — Нет, к Паоле. У нас много работы еще, — ее голос становится таким же отстраненным, улыбка постепенно гаснет и как будто бы назад возвращается вся та скованность, неловкость и зажатость в теле. Бруна убеждена в том, что дело не в Эзре, дело в ней, только понять не может, где оступилась. — Эзра, давай поговорим? Я очень тобой дорожу и не хочу никаких разногласий, но мне кажется, что ты меня избегаешь. В чем дело?       — Я тебя не избегаю. Мне не нравится, что ты так много времени проводишь с сестрой, когда у тебя есть жених, — его взгляд суровый, голос пропитан ледяной прохладой, и Бруне это не нравится. Неприятно. Волнительно. Она понятия не умеет, как вести себя, как разруливать эти зарождающиеся конфликты и как не потерять то, чем так дорожит. Хотела бы взбунтоваться — сказала бы, что нет, он как раз-таки ее игнорирует, будто наказывает собственным равнодушием за то, в чем она даже не виновата. Для манипулятора это в порядке вещей, только вот она еще не понимает, что за волк в овечьей шкуре перед ней стоит.       — Ты ведь знаешь, что она — единственное, что осталось от моей семьи. Знаешь, что мы прошли с ней в детстве, знаешь нашу историю. Как ты можешь так о ней говорить? — ее голос звучит спокойно, без излишних эмоций, в то время как внутри наизнанку выворачивает. Еще немного — и задрожит, надломится, но Бруна старается глубже дышать и угомонить бушующую внутри бурю.       — Она плохо на тебя влияет. Хочешь — иди, — и усаживается за стол, показательно раскладывая вокруг себя документы и даже взгляд на девушку не поднимая. В этот день Бруна никуда не пошла. Написала сестре, что плохо себя чувствует, и попросила уладить вопросы без ее в этом участия.       На короткое время в их тихой гавани снова наступал штиль: Эзра становился все таким же заботливым и легким на подъем, но даже в такие моменты в его поведении в случайный момент неумолимо что-то менялось: «Мне показалось, или ты строила глазки официанту?», «Надень то, что я подарил, в этом ты выглядишь как проститутка», «Не перебивай, когда я говорю», «Девять вечера на часах, где ты шастала столько времени?», «С кем ты там переписываешься?». С каждым разом это все больше переходило разумные рамки, и Бруна все больше начинала понимать, что в действительности Эзра не такой уж хороший, каким пытался казаться. На людях — идеальный мужчина: всегда откроет дверь машины, подаст руку, отодвинет стул и накинет на плечи пальто, всегда придержит за руку, шепнет что-нибудь милое на ушко и вынудит своим поведением завидовать каждую девушку, которая только посмотрит в их сторону. С каждым днем Ру все больше начинала понимать, что все это — напускное, чтобы о нем никто не подумал плохо. И даже если она кому-то пожалуется, захочет поделиться своими опасениями и растущей внутри тревогой, никто либо всерьез не воспримет, либо начнет искать оправдания. Она больше не чувствует себя в безопасности, даже в одной постели спать неприятно. Ощущение чужой отстраненности приводит к тому, что ей и самой хочется отстраниться. Все чаще она отворачивает голову вместо поцелуя, все чаще просто замолкает в ответ на очередные претензии, чувствуя себя виноватой за то, что их отношения из воздушных и легких превратились в настоящий кошмар.       ***       — Я не хочу, чтобы ты с ними общалась, — эта фраза, прозвучавшая из уст Эзры, бьет по девчонке невидимым током. Брови хмурые, дыхание учащается. Он зол — это нетрудно заметить.       — Не хочу, чтобы ты общалась с кем-то, кроме меня и моего круга общения. Они тебя портят. Ты должна быть выше, — добавляет мужчина, даже не стараясь звучать мягче.       — Должна кому? Они — мои друзья, Паола — моя сестра. Ты не имеешь права лишить меня собственного круга общения, это неправильно, — Бруна больше не может молчать. Контроль, запреты, манипуляции и прочие хитрости, которыми Эзра пытается разогнать вокруг нее людей — это уже перебор. Даже со своим несколько извращенным трактованием слово «отношения» Ру понимает, что так быть не должно. И, видит Бог, она еще надеется это исправить.       — Ты серьезно не понимаешь? Да посмотри на себя! — Эзра хватает ее за руку и тянет к большому резному зеркалу, останавливаясь позади и крепко сжимая худые девичьи плечи. — Видишь?       Бруна непонимающе смотрит на свое отражение: глаза распахнутые, испуганные, того глядишь — заплачет. А Эзра злой, как черт, глаза бешеные, блестящие недобрыми огоньками, она еще никогда его таким не видела и, честно сказать, не понимает, почему все так.       — Видишь, кем ты рядом со мной стала? Ты стала похожа на женщину. Прическа, макияж, каблуки и одежда, подчеркивающая твои достоинства, — он треплет ее темные волосы, как бы показывая их ей в зеркале; пальцами ведет по щекам, по плечам, в то время как у Бруну окутывает леденящий ужас. Она не понимает, то ли он пьян, то ли действительно считает, что вылепил ее такую сам. Так противно от прикосновений его рук, но она не решается сбросить чужие руки, все еще придерживающие ее за локти. — Это я сделал тебя такой. А они — они все — тянут тебя на дно.       С каждой новой фразой голос мужчины все больше напоминал голос сумасшедшего. Он едва ли не начал смеяться, пока все это говорил, отчего без того пугливая Бруна, скованная страхом, буквально застыла на месте.       — Кому ты кроме меня нужна? Им? Нет, — он разворачивает Бруну к себе, наклоняется к ее лицу ближе и говорит. Только сейчас она улавливает запах — от него несет алкоголем и довольно сильно, удивительно, как не ощутила сразу. — У них всех своя жизнь, в которой тебе скоро не будет места. Вся такая самостоятельная, свободолюбивая, привыкшая делать то, что хочешь. И где ты в итоге оказалась, а? В этой дыре под названием Галена без гроша в кармане, без личных вещей и с кучей проблем? Да если бы не я, ты бы так и осталась наивной трусливой дурой, которая не способна принять ни одного волевого решения. Таких как ты на коротком поводке нужно держать, пока они не стали либо жертвами маньяка, либо шлюхами поневоле. Ах да, с маньяками ты уже имела дело, осталось только шлюхой стать, как твоя мамаша, или стриптизершей, как сестра. Думаешь, я не знаю, кем она работает?       Противно. От каждого сказанного слова — противно. Он говорит так злобно, безжалостно и жестоко, что Бруна от обиды и переполняющих изнутри эмоций едва держится на ногах. Все тело дрожит, слова застревают в горле, по щеке слеза катится даже несмотря на то, что она пыталась не плакать. Это так низко — вывалить все то, чем она искренне с ним делилась. Попрекать за прошлое ее матери, стыдить за собственные поступки. Разве человек, который любит, может поступить так подло? Недаром говорят: розовые очки бьются стеклами внутрь — болезненно, из колеи выбивающе. Точно так же сейчас происходит и с ней.       Увы, не все проблемы решаются словами через рот, и когда хочется словами ударить, лучше держать язык за зубами.       — Что молчишь? Разве я неправду говорю? — Эзра, держа девчонку за плечи, трясет ее до тех пор, пока она не находит в себе силы оттолкнуть его от себя руками. Не с первого раза получается, но сейчас она так расстроена и зла, что уже не соображает головой, что происходит.       — Руки убери, мне больно, — успевает только сказать Бруна, с трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться и не выглядеть совсем уж жалко. Ей нечего сказать, просто нечего. Эзра окатил ее своим монологом, как холодной водой, в одночасье заставив взглянуть на себя по-другому. Она больше не видела в нем того обаятельного мужчину, от одной встречи с которым улыбка не сходила с ее лица. Несколько последних недель напряжения, бесконечных претензий, контроля, криков и слез всю душу из Бруны вытрясли. Вот она — обратная сторона сказки. И принц, за кулисами превратившийся в манипулятора и тирана.       Бруна быстро отходит, начиная на скорую руку искать телефон, сумочку и ключи от квартиры сестры. Оставаться здесь не хочется — Эзра разъяренный и пьяный, неизвестно, что еще может прийти ему в голову, а нового ушата дерьма она просто не вынесет. Сама же Кортес не меньше зла и взволнована, слезы большими солеными каплями катятся по лицу, пока она суетливо мельтешит по квартире. Надо признать, что уходит она не окончательно, просто хочет переждать шторм и позже вернуться, чтобы поговорить на свежую голову. Снова ищет какие-то оправдания: пьян был, стресс накопился, на самом деле он ведь так не думает, просто на языке у выпившего человека вертится все подряд. Демьяну, Франклину искала, Эзру сейчас тоже оправдывает. Будто жизнь совсем ничему не учит.       — Куда ты собралась? — резко и громко спрашивает мужчина, перехватывая девчонку за локоть. Она молчит, только руку из его цепких лап пытается вытащить — безуспешно.       — К сестре. Поговорим позже в более приемлемом тоне, — ее голос холодный и сдержанный, знали бы вы, каких трудов это стоило, учитывая, что лицо все еще мокрое от слез. Эти слова мужчину злят еще больше: как она смеет ослушаться и не выполнить его приказ? Везде на уступки шла, пока он поступательно, медленно, но верно диктовал ей свои условия. Сначала начиная с малого, а затем переходя к открытым требованиям, и она со всем соглашалась, а сейчас в позу встала. Так дело не пойдет. Не для этого он столько времени, сил и денег на нее тратил.       — Не выводи меня, Бруна, — нотки холодной ярости ощущаются в мужском голосе, Эзра сильнее сжимает пальцами девичий локоть, пристально смотрит в ее заплаканные зеленые глаза, и в его искрящемся недобрыми огоньками взоре Бруна не увидит ни тепла, ни трепета, ни любви. Только неумолимое бешенство и хаос. Дергается, пытается выбраться из цепкой хватки, и терпение Уотерса сходит на нет. Он замахивается свободной рукой, и на мгновение мир замирает — звук звонкой пощечины нарушает повисшую в комнате тишину, после которой наступает отрезвляющее молчание. Он выпускает девичью руку и отходит, тянется за сигаретами. Бруна стоит, как вкопанная, прижимая руку к покрасневшей, горящей огнем щеке. Больно не это. Больно то, во что снова превратилась ее жизнь, стоило только на время поверить в сказку.       Chapter 3       «Is it love, when there's no peace of mind?       Is it love, when you cry, cry, cry?»       — Ру, я был полным идиотом. Не знаю, что на меня нашло, я почти не помню, что вчера было. Бруна, слышишь? Ру! Прости меня! — звучит почти умоляюще, почти так же мягко и бархатно, как в самую первую встречу, он даже на колени готов упасть во имя прощения, только этим словам Бруна больше не верит. Той ночью она никуда не ушла, осталась ночевать в комнате для гостей и проплакала почти до утра, так и не сумев сомкнуть глаз.       — Этого я тебе никогда не прощу, — голос немного охрипший после вчерашних криков и пролитых слез, да и неважно уже. Незачем пытаться углы сглаживать, поддерживая атмосферу тепла и уюта — это больше никому не нужно. Никому не принесет счастья. Больше она ничего мужчине не говорит, молча уходит работать, а вечером, когда Эзра вернется, в квартире не будет ни ее личных вещей, ни одежды, только помолвочное кольцо, одиноко лежащее на столе. Весь уют — свечи, рамки с памятными совместными фотографиями, красивая посуда и прочие предметы декора — все это Бруна оставила здесь, унося с собой только теперь уже две сумки с пожитками.       — Дура, — бормочет мужчина себе под нос, наливая в стакан, которые они выбирали вместе, очередную порцию виски, а потом со злостью швыряет его на пол, когда понимает, что с уходом Бруны в квартире по-прежнему осталось слишком много вещей, которые о ней напомнят. Бруна вернулась в квартиру к сестре, радостно встречая полюбившихся сиамских кошек: Луну и Клео. Хотелось ли что-то объяснять? Нет, но пришлось хотя бы в общих чертах рассказать, почему больше нет кольца на пальце и почему номер Эзры заблокирован в ее телефоне.       ***       — Добрый день. Могу я подать заявление? — с этими словами Бруна появляется в полицейском участке, ее намерения тверды и серьезны. Сотрудник провожает девушку до нужного кабинета, и уже через каких-то тридцать минут на столе будет лежать заявление о преследовании, после чего Эзра Уотерс получит запрет на приближение. Стало ли ей легче? Да, стало. Он ведь говорил, что она без него никто и не может принять ни одно волевое решение — так вот же оно, то самое решение. Решение, которое нужно было принять еще в отношении Франклина, перестав обманывать себя и выдавать сталкинг за любовную симпатию. Решение, которое нужно было принять в отношении Демьяна после того, как из подвала сбежала, а не оправдывать его безбожный поступок тем, что сама довела ситуацию до абсурда.       Когда рядом с партнером чувствуешь себя никчемной, вечно во всем виноватой даже тогда, когда ничего не сделала — это не любовь. Когда закрываешь глаза на унижение и манипуляции, когда миришься с тотальным контролем и вынуждена соответствовать требованиям, удобным только одной стороне — не любовь. Когда живешь в постоянной тревоге, когда плачешь ночами и терпишь скандалы и крики, никогда не решающиеся компромиссом в обе стороны — не любовь. Не любовь, когда в чем-то себе отказываешь в угоду другой стороне, не получая ничего взамен. Не любовь, когда былые страдания, тяготы прошлого и боль негативного опыта в глазах партнера превращают тебя в посмешище; когда он ставит это в упрек и подмешивает сюда родителей, какими бы они ни были. Не любовь, когда, пусть и в порыве ярости, партнер позволяет себе применять силу. Преследования — это тоже отнюдь не проявление любви, это болезнь.       Бруна — жертва. Она нутром притягивает таких людей, как Демьян, как Франклин, как Эзра. Они могут казаться хорошими, могут пыль в глаза пускать, а могут сразу открыть все карты — и она все равно поведется. На страх, на адреналин, на пленящее ощущение чужой власти над собой, ведомая желанием подчиняться тому, кто сильнее. Но на самом деле ей не нравится подчиняться — короткий, но показательный роман с Эзрой ясно дал это понять. Ей нравится чувствовать рядом с собой сильное мужское плечо, на которое всегда можно положиться; нравится время от времени быть слабой и, прости господи, трусливой, но топтать себя ногами в попытке сломать внутренний стержень Бруна больше никому не позволит. Не позволит себя унижать, не позволит диктовать условия без возможности выдвинуть что-то в ответ свое. Не позволит хоть кому-либо руку на себя поднимать — подло, низко и совсем не по-мужски, если честно.       Она столько лет потратила на образование, но никто так и не объяснил, как любить себя и почему это так важно. Сейчас, вынужденная проходить эти жестокие уроки на собственном горьком опыте, Ру понимает, как можно с ней обращаться, а как — нельзя. Кажется, настало время что-то менять, как бы сильно не щемило сердце и не давил скопившийся ком от разочарования и обиды. Перемены — это всегда болезненно, но нет ничего хуже застрять там, где тебе не место.