Покои

Теперь моё исчезло горе, час отрадный наступил, моё исчезло горе, час отрадный настал! Ты опять со мною, и оковы не страшат теперь меня. Ты двери темницы отопрёшь, милый, и сам спасёшь меня? Партия Маргариты – «Фауст» Шарль Гунно Милое сердце, я любила тебя с самого начала, Но ты никогда не узнаешь, какой глупой я была. Милое сердце, я любила тебя с самого начала, Но это не оправдание за состояние, в котором я сейчас. Florence and the Machine - Hardest of hearts Он был всем моим миром И даже больше, Я надеюсь его увидеть вновь В другом мире… Ты моя прекрасная любовь, мой солдат, Ты заставляешь меня Кружить в пустоте, в пустоте. Tourner dans le vide - Indila

Абсурд творился на глазах притаившейся Смерти. Когда еще измученные матрасы публичного дома станут алтарем для детской молитвы? Никогда еще мертвые цветы на стенах не слышали такой правды в шепоте, никогда еще эти покои не видели такой самоотдачи. Порочная невинность была присуща этому созданию, быть может, это оправдает выбор места для исповеди. Ведомая тоской она лила слова, шуршащим, затихающим дождем. Слова были детскими и искренними, а потому хозяйка верила, что молитва обладает силой. Потому что, разве можно так плакать и так любить без ответа? Титаническая вера в своего бога, сглаживала острые углы предположений о худших вариантах расклада ее дальнейшей судьбы. Любовь выплескивалась за края обнаженной души, смывая с кожи липкий страх. Сила этого чувства сотрясала Одри. Повинуясь инстинкту, девушка сводит белые ладони, болезненно-трепетно следя, чтобы тонкие пальцы сошлись в ровный строй. Она и на колени встанет, но страшно, страшно, страшно покидать иллюзорную защиту одеял, пропитанных скользкой вынужденностью. Он же хороший? Хороший, самый лучший, как прекрасно в этом не сомневаться. Облако всего самого лучшего витает над ним. И хозяин великодушно делится с девочкой своим светом, так, что она чувствует, что и сама становится лучше. Одри путает безопасность с трусостью, очертя голову летит к чертям зазеркалья, вязнет с каждым шагом, на деле, оступаясь. Он мудрый и мягкий, не станет корить за ее поступок, он поймет, что всем нужна помощь на первых шагах. Только бы он пришел скорее. Одри свернулась кольцом, прижимаясь лбом к твиду покрывала, воображая, что так же приникнет к его руке. Никто не мог предупредить, что белизна алебастровой кожи была бела не от природы. Контуры открытых от помады губ, терялись и сливались с индевеющей кожей. Слишком большая доза героина оттесняла кровь, заставляя тускнеть. Наркотик баюкал девочку. Преумножая силы воображения и сокровищницу воспоминаний, героин помогал воплощать картины, под дрожащими веками и держать любимый образ на сетчатке глаза. Еще недавно соблазнительный уголок губ, теперь безвольный, дернулся в улыбке. Она видит, как наяву, разворот плеч, любимый (потому что неотъемлемый) пиджак, кипельно-белый прямоугольник воротника и идеально прямую полоску прически смоли. Сухой вздох проскрипел в легких, и влажность прохладной стрелки скользнула по вискам и скрылась в черных кудрях. Блестящие темные звезды, - о какие они умные! – смотрели не на нее, но это понятно. Она же вечно подглядывает за ним, ей нравится видеть эти грани, подходить к экспонату на выставке искусств со всех сторон. Мелькает веселая мысль – почему у всех мужчин такие длинные ресницы, мало мы страдаем, мало я?... и Одри почти чувствует, как отрываясь от его губ, дыханием нежит черты лица за короткие секунды и снова приникает поцелуем, но уже к его глазам. В глаза не целуют, это к прощанию… Одри не может оторваться и скользит губами по черным бровям. Уставая, сердце сбавляло бег. Муки в ее груди, ненадолго обратились обратно в сердце, и девочка успокоилась. К чему ее слезы? Напрасно ее сотрясает от тоски и не подаренных поцелуев? Нет, конечно, Одри одарит своего специального агента всеми хранившимися мечтами, так скрупулёзно прописываемыми в кудрявой голове. Без капризов и детских додумок, она правда любит, она страшно страдает. Не могут эти судороги по телу и страсти в душе привести ни к чему. Я Одри Хорн, я всегда добиваюсь своего, и даже отрава что расползается, успокаивая жизнь во мне, не помешает моим мечтам. Так, говорила неопытность и наивность. Почему же он не приходит? Пустота вращалась в ней, пьяня голову, и такие неприятные и колющие страхи жалили ее. Забери меня отсюда! Она будет ему помощницей, напарницей, отдыхом, другом, любовницей, укрытием, она спокойной рукой снимет ужасы, которыми кишит его жизнь. Никаких поблажек к себе, она выбрала себе в спутники жизни мужчину своей мечты, она станет кем надо. Раз надо, тут же скинет обличье школьницы. Даже на этой грани, девочка капризно свела брови. Ребенок, она не воспринимала всерьез надуманные причины мужчины. Навечно ей что ли быть выпускницей школы? Она видела с ним жизнь, ее мысли не стопорились на типичной детской мечте – первый поцелуй. Ее фантазия неслась дальше: квартира в Нью-Йорке, навечно черный кофе, горячий и обжигающий, его рубашки в ее шкафу, балкон, на котором она будет лечиться никотином. Нет, в их квартире она не будет курить, вдруг ему вообще не нравится дым сигарет? Одри необходимо узнать, как он относится к курению, в эту же секунду узнать, как можно скорее. Все равно, что она в шаге от вечности и сохранена от надругательства по неизвестной ей причине. Сейчас она уже была с ним, уже в будущем, бегло рисуя картины счастья, удерживая при этом ненаглядный образ. Она будет ждать его до глубокой ночи, она прекратит капризничать и со скуки баламутить гармонию серой жизни, она будет для него, а он… Пусть будет для себя. Одри не просит равного ответа. Одри впервые не нужны радикальные меры. Поклонением и попустительством девочка сыта. Баловница судьбы, цепенела перед впервые открывшимся для нее чувством. Самоотверженность. Ах, как все же хорошо, что ей всего лишь надо перетерпеть короткое прикосновение рук, сопровождаемое тугим проникновением всего лишь шприца. Иначе, крик разорвет ее легкие, если кто-нибудь посмеет властно хватать ее своими жалкими руками. Поэтому девочка боялась засыпать. Оно боролась за свою неприкосновенность для него, попутно, даже не зная этого, выпрашивала у Смерти еще пару минут нереальности. Нереальности – потому что он не придет, но она еще принимает это за правду. Действительность же была в тихом увядании сердца. Вуаль сна опустилась на чистый лоб, расслабляя сжатые веки. Абсурд творился на глазах Смерти, что приоткрыла красную штору, заманчиво и понимающе, придерживая проход. Абсурд – целомудрие, чье обличие было сосудом для самого сладкого греха, отдавалось молитве в покоях публичного дома, прощаясь с несостоявшейся жизнью. Черные кудри удивительно легко отпрянули от тяжелых подушек. Мысли прояснились и морок, который держал ее костлявым оцепенением, слетел с тела девушки. Одри знала, за этими алыми шторами – покой. Его она не просила, слишком рано просить это клокочущей жизни. Девочка прислушалась к себе, и тихая радость приподняла уголки губ. Нет, не напрасно. Непреодолимая стена мерно качнулась алым бархатом за спиной Одри.