accidents

      Близнецам Максимофф исполняется восемь.       Пьетро, уплетая торт за обе щёки, с самым серьёзным видом заявляет, что женится на Ванде, когда вырастет. Это — его праздничное желание, которое непременно сбудется спустя годы. Ванда смеётся и робко целует его в макушку, а потом они вместе задувают свечи.       Приёмные родители беспомощно разводят руками и ничего не объясняют, мол, «маленькие ещё, потом поймут!».       Пьетро, видя растерянные лица родителей, раздражённо фыркает. Он, между прочим, чистую правду говорит, и ничего смешного или глупого в этом нет. Он женится на самой умной и самой красивой девочке в целом мире. Ванда опускает глаза в пол — ей хочется, очень хочется когда-нибудь надеть белое платье, как у мамы на свадебных фотографиях, но, кажется, в произнесённых Пьетро словах есть что-то дурное. Просто Ванда других людей чувствует тонко, отзеркаливает их эмоции на интуитивном уровне, и ей тут же рядом с родителями становится неуютно. Это значит, что и они испытывают подобное.       Родители уходят вечером, чтобы дать детям обещанную свободу в пустом доме. Они, конечно, просят добродушную соседку приглядывать за ними и время от времени звонят сами, предвидя полнейший беспорядок во всех комнатах.       На звонки отвечает Ванда. Она, как всем кажется, гораздо спокойнее, рассудительнее, чем Пьетро, и лишь поэтому родители пошли на такую «авантюру» — знают, что Ванда не даст неугомонному брату натворить дел. По телефону она отчитывается, совсем как взрослая, каждые полтора часа:       — С Пьетро всё в порядке. Нет, кота не мучает… Да, торт доедаем. Что? Мисс Филлипс? Мисс Филлипс заходила.       И она кладёт трубку. За те минуты, пока Ванда отвечает на мамины вопросы, Пьетро умудряется и торт уронить на пол, и на кота наступить, и на ровном месте грохнуться. Ванда собирает салфеткой с пола крем, потом гладит злобно шипящего кота и в итоге добирается до Пьетро. Его она просто обнимает.       — Болит? — спрашивает она обеспокоенно.       — Нисколько!       Пьетро, разумеется, храбрится. Ему больно. На колене наверняка вылезет синяк. Но перед Вандой давать слабину совсем не хочется. Он же, в конце концов, её защитник. А какой же защитник станет лить слёзы из-за пустякового ушиба?       Ванда ласковая и заботливая до невозможного. Нутром чует, что Пьетро всё-таки обманывает, но ничего не говорит. Улыбается. Приносит чай. Пьетро, принимая из её рук кружку, думает, что лучше Ванды в его жизни никого не будет. Он любит родителей, правда любит, но Ванду — сильнее и как-то по-другому. А люди, которые любят друг друга, женятся. Так все говорят.       Пьетро, краснея и пыхтя, протягивает Ванде кольцо. Он выбрал его, когда со скучающим видом таскался за мамой по торговому центру. Выбрал специально для Ванды. Правда, маме об этом не сказал. Соврал. Вроде бы ничего плохого в этом не было, но он не успел подумать, и ложь сама сорвалась с губ. «Это для девочки из школы».       Ванда принимает подарок с таким же смущённым видом. Пьетро сам надевает кольцо на её палец. Оно оказывается Ванде большим (меньшего по размеру Пьетро и не нашёл), но она счастлива.       — Когда-нибудь всё будет по-настоящему, — клятвенно обещает Пьетро и тянет Ванду играть в догонялки. Ванда их не очень-то любит, потому что постоянно проигрывает.       Ей куда сильнее нравится играть в прятки — Пьетро никогда не удаётся её найти, пока она сама не выходит из своего укрытия.

***

      Детские мечты рушатся быстро.       Впервые Ванда отчётливо осознаёт, что с Пьетро ей быть нельзя, в свои тринадцать. Она и раньше чувствовала, видела это в глазах родителей и учителей, но напрямую ей никогда не говорили. Она думала, что если никто не узнает, то всё будет нормально. Но Жаклин, слишком взрослая и высокая для своих лет, цокает языком, и у Ванды от одного её сомневающегося взгляда давит в груди.       — Разве ты не знаешь? — спрашивает она, важничая, и садится на скамейку рядом с Вандой. Ванда медленно качает головой, не поднимая на собеседницу глаз. Ей кажется, что она умрёт от стыда, если посмотрит на Жаклин.       — Надо же, — Жаклин тяжело вздыхает. Они, в общем-то, не подруги, но Жаклин по натуре своей добрая. Она, в отличие от других девчонок, Ванду на дух не переносящих, не пытается навредить. Наоборот, зачастую подсказывает, как делать правильно те или иные вещи. Максимофф взамен шепчет ей правильные ответы на контрольных. Равноценный обмен.       — О вас говорят. Ну, всякое говорят… знаешь ведь, что Пьетро подрался на той неделе?       — Знаю, конечно.       Ванда поджимает губы. В прошлый вторник Пьетро пришёл со школы с ярким кровоподтёком на скуле. Мама охала и ахала, папа с плохо скрытым одобрением и гордостью говорил, что мальчишки иногда дерутся, и в этом нет ничего страшного, а Ванда лишь раз спросила, в чём дело. Пьетро тогда вспылил, прикрикнул на неё, не сдержавшись, и попросил оставить его в покое. Так Ванда и сделала. Они до сих пор не разговаривают.       — А из-за чего — знаешь? — Жаклин при всех своих достоинствах та ещё сплетница. Не желает никому зла, но поговорить до смерти любит. До неё новости доходят так быстро, что кажется, будто она умеет находиться в нескольких местах одновременно и лично за всем наблюдает.       — Нет.       Ванда по блеску в глазах напротив понимает, как Жаклин мучается желанием рассказать, но при этом болтливая девчонка по-прежнему молчит. Должно быть, это что-то совсем плохое, и она не уверена, стоит ли Ванде знать.       Ванда просит, ощущая, как противно внутри всё сжимается:       — Объясни, Джекки.       Жаклин переводит дух.       — Всё дело, — бормочет она медленно, — в тебе. Про Пьетро болтают, что он с тобой… ну, знаешь, что вы не ведёте себя как брат и сестра. Это противно. Я в такую чушь не верю. Ты же не такая, чтобы с ним…       Ванда, не давая договорить, вскакивает с места. Вся бледная, мелко дрожащей рукой подхватывает свою сумку. У неё глаза горят такой бешеной яростью, что Джекки отшатывается. — Ничего подобного!.. — высоким ломким голосом кричит она, и тут же на неё устремляются вопросительные взгляды проходящих мимо школьников. — Никогда такого не было. Никогда.       Жаклин смотрит с непониманием. Она ведь ни в чём Ванду не обвинила. Просто передала ей то, что слышала от других.       Но в тот день Ванда впервые прогуливает оставшиеся занятия, сославшись на плохое самочувствие. И всё ужасно ровно настолько, что она собирается прогуливать и завтра, и послезавтра, и до тех пор, пока об этом не узнают родители. А потом… потом она всё равно не пойдёт в школу. Умрёт, но не пойдёт.       После обеда Пьетро, точно так же сбежавший с уроков, стучится в дверь её комнаты. Сначала совсем тихо, а потом нетерпеливо и настойчиво. Ванда быстро утирает слёзы рукавом, и, когда он заходит, пытается спрятать покрасневшее лицо, отворачиваясь.       — Уйди, — бросает она, утыкаясь в подушку. — Я выгляжу ужасно.       — Брось, — отмахивается Пьетро и забирается к Ванде на кровать. — Ты мне любой нравишься. За исключением тех моментов, когда начинаешь нудить. Но и тогда ты хорошенькая. Если отключить звук, конечно.       Ванда невольно улыбается. Ей не нужно рассказывать обо всём Пьетро. Он и сам знает. Это одновременно и хорошо, и плохо. Но плохого здесь гораздо больше. Ванде обидно не потому, что на неё смотрят косо, а потому, что из-за неё Пьетро попадает во все эти идиотские переделки. Из-за того, как влюблённо она на него смотрит. Как хватается за его руку, ища защиты.       Пьетро гладит её по спине, и она не может сдержаться. Опять начинает плакать, как маленькая девочка, не на шутку перепугав брата. Он понятия не имеет, что с этими слезами делать. В детстве Ванда ведь совсем не плакала. Не было причин.       — Обними меня, — всхлипнув, произносит Ванда, и Пьетро ложится рядом, сгребая её в неловкие объятия.       Ванда знает, что это в последний раз. Она твёрдо решает для себя никогда больше не просить Пьетро о том, за что ему сделают больно.

***

      Данный в тринадцать завет исполнять неимоверно тяжело. В шестнадцать чёртовы гормоны играют так, что впору на стену лезть.       Природа выкидывает свои злые шутки. Ванда маленькая, худенькая, болезненно бледная (каждый месяц — новая запись в медицинской карте), слабая физически. У неё невыразительные черты лица. Тонкие губы. Пьетро же взрослеет быстро — он выглядит старше своих лет, а потому компания у него подбирается соответствующая. Он приглашает старшеклассниц на свидания, и они ему не отказывают, так что домой после прогулок «с друзьями» он возвращается с приторным запахом чужих духов и парой ярких засосов на шее.       Ванда понимает — так и должно быть. В конце концов, сама она (острые коленки, выпирающие позвонки, одни хрупкие птичьи кости) не может соперничать с высокими и фигуристыми черлидершами. Да и могла бы — всё равно бы не стала. Пьетро не для неё.       Она выстилает его удаляющий шаг нерастраченной нежностью и думает, что ей нужно переключиться на кого-нибудь другого. Самой смешно от такой идеи. Смешно и больно до чёрта.       Живя в одном доме, они умудряются практически не видеться. Ванда постоянно прячется в своей комнате, зная, как это укрытие ненадёжно, и мечтая о месте, где её точно не найдут. Она пытается быть тихой и незаметной настолько, чтобы Пьетро и вовсе забыл о её существовании. А ночами он ей снится. Сны такие реальные, что Ванда, расставаясь с ними по утрам, чувствует себя отделённой от реальности непробиваемым барьером.       Её разум творит что-то ужасное. В первые два-три часа после пробуждения она готова клясться, что ей не приснилось. Тем труднее смотреть на Пьетро, если уж не повезло им столкнуться за завтраком, и делать вид, будто ничего не происходит, в эти же мгновения подыхая от стыда.       Отвратительно.       Её магнитом тянет вниз, к самому дну пропасти, и чёртова судьба посылает очередное испытание.        Пьетро сегодня возвращается домой поздно. Крадётся по первому этажу, чтобы не разбудить родителей, и зачем-то заворачивает в комнату Ванды. Ванда не спит. Сидит, подобрав ноги под себя, и пишет в дурацкий дневник дурацкие мысли. На Пьетро сразу же поднимает тревожный взгляд. Улавливает запах чего-то спиртного. Ещё и табаком пахнет. Проснутся родители — Пьетро конец.       Она быстро соскакивает с расстеленной кровати, усаживает на неё Пьетро и дверь за ним закрывает. И всё так тихо делает, так бесшумно ступает по полу, словно и вовсе ничего не весит.       — Что за дела? — шипит она, пристально глядя на Пьетро.       — С друзьями… немного… — он не заканчивает фразу, еле-еле сдерживая смех.       — Что тут смешного? — Ванда раздражённо ведёт плечом и вскидывает гордо подбородок.       — Ты смешная. Так забеспокоилась. Я-то в порядке.       — Дурак, — обиженно выпаливает Ванда, а потом добавляет как-то неуверенно, будто стесняясь собственных эмоций (а ведь столько лет училась подавлять их). — Точно в порядке? Голова не кружится?       Пьетро пожимает плечами, и это значит, что всё нормально. Ванда долго рассматривает его. Ей, честно говоря, хочется надавать ему по шее. Вот придурок. Неужели не подумал о том, что будет, если его поймают с поличным?       А Пьетро, словно угадав, о чём она думает, запускает руку под её подушку и, пошарив, выуживает оттуда смятую пачку сигарет. С притворным порицанием качает головой. Ванда вся вспыхивает и к нему бросается, чтобы забрать. Пьетро всё равно сильнее. Ванде никак не удаётся разжать его пальцы. Она наваливается на него всем весом, и вместе они падают на кровать. Дышит тяжело, фыркает, растрёпанная уже, разозлённая. Дикий зверёныш, который в руки не даётся.       Ванда осознаёт не сразу. Она сидит верхом на Пьетро и пытается выцарапать из его цепкой хватки сигареты. Замирает. Смотрит вниз, прямо в глаза Пьетро, и ей даже страшно становится, что она в запале позволила себе лишнего.       — Отдай, — требует, приказывает, за напускной суровостью скрывая обыкновенное смятение. Пьетро в ответ лишь хмыкает и — вот наглец — ведёт рукой по бедру вверх, к кромке короткой ночнушки. Ванда выдыхает слишком шумно. С изумлением. С испугом. Выдаёт себя с потрохами.       — Чего ты боишься? — спрашивает Пьетро совершенно серьёзно, что так на него не похоже.       — Ничего не боюсь. Ни-че-го.       Ванда поджимает губы. Упрямая-упрямая девчонка, которая на своём стоит до последнего, и разрушать совсем не хочет, но в итоге обращает в пепел всё, к чему прикасается. Самая настоящая катастрофа. Шторм над океаном. Отблеск стальных гроз на зеркальной поверхности чёрной, как нефть, воды.       Но бесстрашных нет (Пьетро давно об этом знает, на собственной шкуре испытав). Чего-то она должна бояться.       — А меня?       — Нисколько.       Он усмехается. Ванда лжёт. То-то убегает от него, как от огня, и прячется. А прятаться Ванда всегда умела. С детства научилась делать это так, что при всём желании не отыщешь. У Пьетро до сих пор не выходит. Всё напрасно. Даже сейчас, когда Ванда совсем рядом, он не может сказать наверняка, что она здесь.       А так хочется, чтобы она была. Просто была. Того требует разделённая на два тела душа.       Коленями Ванда сжимает его бока. Неосознанно. Пьетро думает, что он не справится. Не сумеет сделать так, как она скажет, и не уйдёт вовремя. На самом деле, это то, что ему нужно. Не уходить. Потому что в каждой своей девушке он видит Ванду, пусть и мельком.       — Ты позволишь мне остаться?       Ванда смотрит на него затравленно. Пьетро, кое-как дотянувшись, вслепую кладёт пачку сигарет куда-то на подоконник и отнимает от бедра Ванды руку. Он не станет препятствовать тому, чтобы она приняла верное для себя решение. А мог бы. Мог бы повалить её на чёртову кровать, и она не сказала бы «нет», потому что сама хотела бы этого. Правда, потом жалела бы, жалела бы бесконечно, себя бы грызла. Пьетро лучше умрёт, чем станет причиной её самобичевания. Он думает, что этого ещё не произошло.       — Я сделаю так, как скажешь ты, — он ждёт ответа с надеждой, какой прежде не знал. Ванда бессильно опускает голову.       Она шепчет:       — Уходи.       И совсем жалобно добавляет:       — Пожалуйста, Пьетро, пожалуйста.       Это звучит неправильно. Вымученно. Её голос и её интонация. Её по-прежнему сжатые на боках Пьетро колени. Её пальцы, вцепившиеся в его плечи. Так не просят уйти. Так просят остаться. Причём навсегда. Но Пьетро ведь обещал. Он осторожно помогает затихшей Ванде лечь рядом, укрывает её одеялом и, когда она засыпает, прячет пачку сигарет в более надёжное место. Не читает брошенный ею дневник.       Пьетро думает, что если его любовь к Ванде настоящая, то он должен примириться с её выбором. С любым её выбором.

***

      О той ночи, когда Пьетро хотел её, Ванда никогда не забывает.       Она твердит себе, что он просто был пьян, и, скорее всего, ему от очередной черлидерши ничего не перепало, вот и нёс всякую чушь. Смотрел. Дотрагивался. И она, несомненно, поступила правильно, прогнав его. Вот только легче от этого не становится. Иногда Ванда откровенно сожалеет о том, чего не сделала. Изводит себя, думая о том, что могло быть и по-другому.       Завет кажется ей огромной ошибкой — он выжег клеймо на их сердцах, и время было потеряно напрасно.       Ванда допускает возможность всё исправить, но лишь в своих мечтах.       В их с Пьетро восемнадцатый день рождения она подводит глаза угольно-чёрным, мажет губы бесстыдно вишнёвым, пускает по голым плечам тёмно-русые волосы. Ведьма. Булгаковская Маргарита, ей-богу. И в то же время — томная Набоковская Магда, с презрительной улыбкой ведущая своих ревущих демонов на поводке.       Надевает платье покороче, открывая по-прежнему худые тонкие ноги с острыми коленками. Встаёт на высоченный каблук, от которого быстро заболят узкие ступни. Выходит к Пьетро, покачивая бёдрами то ли из-за желания понравиться, то ли из-за неудобных туфель. Ведёт себя совсем как взрослая и стереотипно по-женски закатывает глаза, даже не ввязываясь в милую возню с братом, когда от родителей они получают подарки и поцелуи. Пьетро же своим поведением иногда совсем ещё мальчишка (как сегодня, например), хоть и вымахал здорово, вытянулся, красивым стал, как дьявол, и голос у него такой, что у Ванды, влюблённой глупой девчонки, по телу мурашки.       Пьетро улыбается опьяняющее счастливо, крепко обнимая хрупкую Ванду. Она целует его в щёку и смеётся. Он стирает рукой вишнёвый след, притворно возмущаясь. Ванда, не краснея, говорит, что просто забыла о помаде. Врёт бессовестно — ей очень хотелось оставить этот след. Но куда больше ей хочется, чтобы Пьетро её помаду стирал не с щеки, а с губ, с шеи, с плеч. Это было бы лучше всего. Но Пьетро только треплет её по волосам, как маленькую, и не замечает обжигающе злого взгляда сестринских глаз.       Ванда знает, что обижаться не на что (сама всё решила), но она до сих пор не может избавиться от алчной жажды, которая с годами становится сильнее. Пусть Пьетро будет только её, а она — его. И пусть никто, никто им не мешает. Но это — пустое, недостижимое, а истинное в том, что Ванда вынуждена отпустить руку Пьетро.       Перед их уходом Пьетро приходится пообещать отцу, что он ни во что не вляпается. Ванда серьёзно кивает, подмигивая маме, и это значит «Я присмотрю за ним». Мама на прощание обнимает её и в очередной раз зовёт красавицей. Ванда улыбается, а сама с досадой косится на Пьетро. Она хочет, чтобы это были его слова.       Они празднуют в компании друзей Пьетро. Ванда, если честно, на дух их не переносит, но она знает, как это для него важно, и потому не подаёт виду. Хорошо, что у него вообще есть те, кого он может назвать друзьями. У Ванды таких людей нет.       Она смеётся со всеми. Пьёт. В чёртовом ресторане ловит себя на том, что коленом пытается под столом задеть Пьетро. Порой ей это удаётся, и в такие моменты она даже не испытывает отвращения к сидящему рядом с ней Тайлеру, парню из колледжа, который без ума от неё.       А потом, с опозданием в полтора часа, к ним присоединяется девушка Пьетро, самоуверенная и ужасно шумная Долорес, чьи родители переехали в Штаты из Испании лет десять назад. У неё практически нет акцента, но Ванда слышит его. Надумывает. Раздражается. С завистью наблюдает за тем, как Долорес ластится, будто кошка, к Пьетро.       Тогда Ванда опустошает ещё один бокал вина. Но уже не для того, чтобы стало веселее, а для того, чтобы не было паршиво. Долорес тем временем приковывает к себе всеобщее внимание. Она остроумная и обаятельная. Солнечная. Такая хорошая, что Ванда невольно начинает сравнивать себя с ней и, увы, этого сравнения ни по одному из параметров не выдерживает.       Ванда молит о том, чтобы ей хватило сил справиться со всем этим, чтобы она не испортила никому настроение своим видом. И она начинает улыбаться шире. Пьянеет быстро. Чаще задевает Пьетро под столом. Не специально. Ей хочется плакать. Благо, время переваливает за полночь, и им пора ехать к Тайлеру, который живёт в пригороде. Отличное место для тех, кто собирается не спать всю ночь — соседи не станут жаловаться на шум.       В такси Ванда сидит рядом с Тайлером. Он откровенно распускает руки, лапает её, и она поддаётся, потому что терять ей нечего. Она отдала бы всё, чтобы это был Пьетро, но…       В доме они потрошат припасённые заранее алкогольные запасы. Ванда, у которой в голове звенит, снимает туфли и бросает их где-то в углу гостиной. Забавно, но всего через десять минут она с той же небрежностью, ни о чём не заботясь, бросает на пол своё короткое платье и нижнее бельё. Этажом выше скрипит двуспальная кровать, и в какой-то момент Ванда до крови закусывает губы, пытаясь сдержать безумную злость.       Тайлер — отличный парень. Он аккуратен и внимателен. Не делает Ванде больно. Но она хочет, чтобы ей сделали больно, надеясь, что так можно избавиться от бардака внутри хоть на несколько минут.       Эта долбанная ночь могла бы стать для них с Пьетро буквально всем. Но они с теми, кого не сумеют полюбить по-настоящему. И Ванда ничего не чувствует, кроме безумного желания заснуть и проснуться с Пьетро. Она не позволяет Тайлеру обнять её, отворачивается, а потом, без сна проворочавшись где-то с час, одевается и уходит на кухню.       Тянется за сигаретами и понимает, что оставила их в другой комнате. Возвращаться не хочется. Если только домой. Если только к тому прекрасному началу, которое у них с Пьетро было. О, Ванда не упустила бы возможности повернуть время вспять, чтобы на этот раз сделать всё правильно. И правильным было бы не то, что им говорили, а то, что они чувствовали.       Часы тикают громко, напоминая и осуждая. Ванда то и дело порывается снять их со стены и со всей силы запустить куда-нибудь, разбить тускло мерцающий в полутьме циферблат, сломать мельхиоровые стрелки. В Ванде слишком много ненависти. В первую очередь — к себе.       Пьетро приходит совсем скоро. Такой же усталый на вид, откровенно изнурённый, с отвращением оборачивающийся назад, к тёмному дверному проёму. Он протягивает Ванде сигарету, подаёт зажигалку, которая ни черта не хочет работать и лишь искрит. Тогда Пьетро приходится руки Ванды взять в свои. Огонь наконец-то разгорается. — Спасибо, — она затягивается глубоко, и желание отвернуться едва-едва не берёт верх. От макияжа ничего не осталось, кроме черноты под широко открытыми глазами и смазанной помады. Ванда сама не осознаёт, насколько она жалобно и просяще смотрит на Пьетро.       Пьетро целует её порывисто и резко, с силой держа пальцами за подбородок. Ванда кусает его до крови, вцепляется в плечи мёртвой хваткой, обхватывает его бёдра ногами, скрещивая лодыжки позади. Как будто всё делает для того, чтобы причинить боль. Она может. Она и никто другой. Пьетро, оступившись, поясницей врезается в слишком высокую кухонную тумбу, шипит, а Ванда, чтобы никого не разбудить, затыкает его почти яростным поцелуем. Она ощущает на языке вкус его крови. Улыбается пьяно, хотя протрезвела ещё пару часов назад.       Пьетро усаживает её на стол. На стол, который, чёрт возьми, начинает скрипеть, проезжаясь ножками по полу. У них все шансы быть пойманными, но Ванда слишком счастлива, чтобы думать об этом. Пьетро — тем более. Осторожность — не его сильная черта. Весь мир мог бы слышать их, и ему было бы наплевать.       Ванда впервые чувствует себя целой. Она мечтает о том, чтобы никто им не мешал. Чтобы не было ни одного человека, способного их разлучить.       А утром они узнают, что их родители погибли. Узкий участок трассы с повышенным уровнем опасности. Ошибка водителя. Авария.       Ванда не плачет. Падает обессилено на пол, разбивая колени, но не плачет. Пьетро поднимает её, как сломанную куклу на шарнирах, тащит куда-то, прижимает к груди. Ванда знает, что это её вина. Стоило ей преступить черту, и вот — расплата.       Пьетро говорит, что сделает всё сам, но Ванда едет на опознание с ним. Она не может позволить ему пройти через это в одиночестве. Никто не должен быть один в дни катастрофы. Ванда смотрит прямо перед собой стеклянными глазами, не моргает, лишь крепче сжимает руку брата. Кивает коротко. Да, это мама, а обугленный человек рядом — папа. Груда покорёженного металла в овраге на всех этих фотографиях — их машина.       Её вина, Боже, её вина. Они возвращаются в пустой дом. Здесь повсюду мамины вещи. Папины книги. Пьетро убирает всё в картонные коробки, а потом укладывает Ванду спать. Ванда отключается мгновенно, коснувшись головой подушки, и выпадает из реальности на долгие двенадцать часов.       Просыпается с Пьетро. Как всегда хотела. Как мечтала.        Но если такова цена, то Ванда готова вырвать собственное сердце, чтобы наконец-то хватило сил уйти. Она разрушает всё, к чему прикасается. И чем дальше она окажется от Пьетро, тем больше у него появится шансов на спасение.