Changes

      Dave Mustaine:       Половина первого ночи. Возвращаться в неуютный гостиничный номер мне совсем не хочется. Я брожу по улицам города, не зная куда податься. Холодный свет полной луны освещает всё вокруг лучше всех осветительных приборов вместе взятых. Ветер дует в лицо, развевает волосы, треплет одежду. Я еще никогда не ощущал себя настолько одиноким, несчастным и абсолютно потерянным.       После еще полутора часов скитания я решаю взять побольше пива и отправиться в то место, куда я шел каждый раз, когда на душе у меня было хреново, когда я ощущал себя жалким и никому не нужным — в нашу студию звукозаписи. По счастливой случайности Тоби и его друзья работали там же, и я мог без проблем пробраться туда под каким-нибудь пустяковым предлогом.       Запасшись пивом и добравшись «до места» я обнаруживаю там свое тело, мирно спящее уютно угнездившись в кресле. По его лицу расплывается счастливая улыбка, и он сквозь сон произносит: «Спасибо, Винсент, мне тоже было очень приятно с вами работать». Я подхожу к нему, трясу за плечо, парень резко вскакивает на ноги и удивленно смотрит на меня.       — Ты что здесь делаешь? — спрашиваю я.       — А? Я? Ничего. Мне не спалось, я решил прогуляться… ну и пришел сюда.       — Пива хочешь?       — Не откажусь.       По радио звучит какой-то блюз, мы сидим, пьем пиво, ведем непринужденные беседы о жизни. Никогда бы не подумал, что когда-нибудь буду вот так сидеть и душевно болтать с человеком вроде Заммета и уж, тем более что он окажется не таким уж и плохим собеседником. Я рассказываю ему истории из своей безбашенной юности, в ответ слушаю его, кажущиеся по сравнению с моими детским лепетом.       — Мне вспомнилось, как мы в школьные годы с Йенсом пиво воровали, — начинает очередную байку Тобиас.       — «Воровали пиво»? Не очень-то на тебя похоже.       — Чего не сделаешь, чтобы завоевать уважение окружающих.       — Твою мать, Заммет, у тебя, что всю жизнь эта фигня?       — Какая?       — Комплекс неполноценности или что-то в этом роде.       — С чего ты взял?       Он смотрит на меня, словно прося не задевать неприятную ему тему, но я не могу удержаться и предоставляю доказательства:       — А роль клоуна ты играешь ради собственного удовольствия, и все эти чудачества на концертах и прыжки со стойки ударных в стиле Дэвида Ли Рота тоже. В группу исключительно ребят, мягко говоря, чудаковатых ты тоже набираешь не для того, чтобы не казаться на их фоне бо́льшим придурком, чем они? И напиваешься перед концертами ты не…       — Не трогай ребят, они славные, — спокойно произносит Тобиас, словно пропуская всё остальное мимо ушей.       — Да я не буду спорить — славные и очень… веселые. Но, по-моему, ты единственный из них, кто недоволен своей «ролью».       — Знаешь, иногда «играть роль» проще, чем показать свое настоящее лицо, особенно если ты выглядишь как я… да еще и вдобавок начал лысеть… — последнюю часть фразы он произносит себе под нос, как-то нехорошо косясь на мои волосы. — Еще со школы у меня был выбор быть веселым клоуном или грустным, я выбрал первое, порой гораздо проще натянуть на лицо улыбающуюся маску, когда на самом деле тебе хочется плакать.       — «Но за смешной маской находится плачущее лицо».       — Вроде того.       — Автобиографичненько, — хмыкаю я.       — Что автобиографчненько?       — Та твоя песня «Roses to no one».       — Это была одна из моих первых песен. Мне тогда было четырнадцать, мы еще только организовали группу… В большинстве случаев, когда ребята в школьные годы собирают группу, они получают славу, уважение и девочек, мы же были известны как кучка клоунов…       Он начинает мне рассказывать про свою тяжелую юность, я сижу, спокойно слушаю, в нужных местах киваю, рассуждая про себя о том, что в том возрасте у меня были куда более серьезные проблемы и заботы, но говорить об этом вслух, думаю, не стоит.       Tobias Sammet       — А название группы Edguy это от слов «edge» и «guy»? — доброжелательно спрашивает Мастейн.       — Да нет, это было прозвище нашего школьного учителя, которого звали Эдгар.       — Назвать группу в честь учителя, да ты псих! — смеется Дэйв.       — Не отрицаю, — говорю я с притворной гордыней, после чего поддерживаю ржачку Мастейна.       Этот дружеский ржач заставляет меня думать, что недавнее излияние души Дэйву было не таким уж и идиотизмом. Я полностью расслабляюсь и говорю все, что только приходит в голову.       — Мне всегда нравилась легенда о том, как Металликой было «позаимствовано» название для группы, — не подумав ляпнул я, и был тут же перебит Дэйвом.       — Да у них не только название было «позаимствовано», — сквозь зубы процедил он.       — Я понимаю, тебе обидно, — понимающе говорю я, боясь снова сказать «что-нибудь не то».       — Твою мать, я отдал им всего себя, доверял им, полностью раскрылся, я…- Дэйв словно и не слышал меня.       — Дэйв, успокойся, все в прошлом, со всеми когда-то случалось подобное. Как говорил Курт Кобейн: «Никто не умрет девственником, жизнь всех поимеет», — я тупо пытаюсь утешить друга.       — Хорошее изречение, надо будет куда-нибудь записать, — иронизирует Мастейн.       Я не знаю что ответить, в помещении внезапно повисает напряженная тишина, которую никто не спешит нарушить. Мне очень жаль, что я поднял больную тему, но так же понимаю, что просто сменить направление разговора было бы как-то не по-братски что ли. Какое-то время мы сидим молча, погруженные каждый в свои мысли, потом я решаюсь заговорить:       — Ну, ты мог оттуда и не уходить…       — Откуда, — спрашивает Дэйв.       — Из Металлики, — робко уточняю я.       — Я не уходил из Металлики, меня пнули, — голос Мастейна вдруг становится каким-то спокойным и вроде немного отрешенным.       Его взгляд устремлен куда-то в пустоту. Сейчас он кажется таким отстраненным, словно все о чем только что шла речь его абсолютно не касалось, будто мы говорили не о нем, а о каких-то абстрактных вещах или делились псевдофилософскими гипотезами. Такое его состояние было очень не похоже на Дэйва, которого я знал и это заставляло меня беспокоиться. Мне было бы похрен, если бы он наорал на меня, отпустил пару резких шуточек или что-нибудь в этом роде, но такое вот отрешенное умиротворение меня немного пугало.       — Я не знал, — тихо говорю я.       — Ну вот, теперь знаешь. Меня выбросили как использованную вещь, поимели, как ты выразился, и выкинули.       — Поимели? — я не уместно пытаюсь пошутить, дабы снять напряжение.       — Да, поимели, только не в том смысле, в котором ты сейчас подумал, — по его лицу расплывается ухмылка.       — Тебе все еще обидно? — вновь говорю я.       — Нет, мне не обидно, я на них по-прежнему зол, я их тихо ненавижу, но нет, мне не обидно!       Ну, наконец-то хоть какой-то проблеск гнева, и на мгновение я вижу в собственных чертах лица, черты лица Дэйва Мастейна.       — А что в таком случае определяет обиду?       — Ощущение себя жертвой, я полагаю.       Dave Mustaine       — А ты себя жертвой не ощущаешь? — продолжает допытываться до меня Заммет.       — Нет.       — Но как же?..       — Да ладно, тебе, забей, брат, хватит об этом, лучше послушай, какая красивая песня сейчас звучит по радио, — я киваю на работающий приемник, из которого льется «Back in black» AC/DC.       В ответ парень лишь внимательно смотрит мне в глаза, требуя открыть ему душу.       — ОК, ОК, мне обидно, мне всё еще обидно! Ты доволен? — срываюсь я.       — Да, доволен, — внезапно говорит Заммет.       Tobias Sammet       Дэйв как-то нехорошо смотрит на меня исподлобья, кажется, сейчас он набросится на меня и просто порвет на части. Нужно было срочно что-то придумать, сказать что нибудь умное, кого-нибудь процитировать или сослаться на восточную философию… гм, а это идея!       — Знаешь, приверженцы конфуцианства… а может быть даосисты… или вовсе буддисты… — в голове всплывали названия школ древнекитайской и древнеиндийской философии, имена мыслителей, но ничего за что могла бы зацепиться мысль. — Я никогда не разбирался во всей этой философской фигне и…       — Ближе к теме, — резко оборвал меня Дэйв       — Так вот, они утверждали, что «случайности не случайны», и что у каждого человека есть свой путь, с которого он, как бы ни хотел, не сможет свернуть… Короче, все, что не делается всё к лучшему. Как пел Боб Марли: «don’t worry be happy», — в конце я щедро сдобрил коктейль восточных философских учений щепоткой растафари.       — Молодец, хорошо сымпровизировал.

***

      Мы сидим молча, дослушивая игравшую по радио песню, потом начинается «Smoke on the water» Deep Purple. Память возвращает меня на много лет назад, во времена моего детского рок-н-ролльного угара. Я беру гитару, валявшуюся неподалеку, в руки и начинаю подыгрывать Блэкмору.       — Как же я балдел от этой песни в свое время! — не сдержавшись, говорю я.       — Все в свое время от нее балдели, — соглашается Мастейн, — кто-то в семидесятые, кто-то в восьмидесятые, а кто-то в девяностые… да и как от нее не балдеть? — говорит он, беря другую гитару в руки.       Мы с упоением играем вступление, а когда Гилан начинает петь вторим ему:       We all came out to Montreaux       On the Lake Geneva shoreline       To make records with a Mobile        We didn't have much time       Во времена моей далекой юности, будучи подростком, я, играя на гитаре в такт играющей песне и подпевая солисту, ощущал себя стоящим рядом с ними на сцене.       Dave Mustaine       В какой-то момент наши голоса сливаются воедино, и от этого создается впечатление, что я пою своим собственным голосом. Закрываю глаза и вновь ощущаю себя собой, прежним Дэйвом Мастейном, играющим на своей гитаре и со своим без пяти минут лучшим другом подпевающим Яну Гилану великую Пепловскую песню. Но вот я открываю глаза, и эта восхитительная иллюзия развеивается как дым. Ну да хрен с ним, свыклись уже…