Changes

      Dave Mustaine       Этот день не обещал каких-то кардинальных изменений. Я проснулся в скромном номере гостиницы и уже собирался пойти куда-нибудь перекусить, как вдруг ко мне является Заммет и мрачно сообщает:       — Дэйв, у меня плохие новости: Памела возвращается.       Класс! Только все вроде начало более-менее приходить в норму, только мы вроде научились жить в «новой роли», и тут на тебе! Кому-то как будто скучно стало наблюдать за нашим выяснением отношений, и он решил разнообразить уже наскучившее ему представление семейной драмой.       — Ты не мог бы как-то от нее отделаться?       — Боюсь, что нет.       — И что теперь?       — Я не знаю Дэйв, — произносит Тобиас нахмурившись.       Не можем же мы остаться такими навсегда. Твою мать, да почему же все не возвращается на свои места (сейчас это было бы как никогда кстати)? Мы уже и так стали лучшими друзьями, понимающими друг друга чуть ли ни с полуслова и полностью друг другу доверявшими, принимающими друг друга такими, какие есть. Да мы уже почти как братья! Так чего, мать твою, не хватает?! Или кто-то просто издевается и получает удовольствие, наблюдая за нашими страданиями? А Памела за все это время даже не догадалась, что на месте её мужа находится кто-то другой, неужели ей просто похрен? Нет, не должно быть… а если, все же…       — Мне нужно пройтись, — говорю я, выходя из комнаты.       — Подожди, я иду с тобой, — останавливает меня Тобиас.       — Нет, я хочу побыть один.       Возражений не последовало, и я спокойно вышел из номера.       Tobias Sammet       Что это нашло на Дэйва, таким мрачным я его еще не видел. Ясен хрен, приезд Памелы обещал нам новые испытания, возможно, самые трудные из всех, что были, но, я более чем уверен, мы справимся. По радио звучит A Tout le Monde: «I had no idea what it'd cost, my life passed before my eyes. I found out how little I accomplished, all my plans denied». Что-то во всем этом есть суицидальное… это так не похоже на Дэйва, как и его меланхоличное настроение… Стоп, а что вообще я знаю о Дейве? И где гарантия, что он сейчас не… нет, не может быть. А все же надо позвонить ему и узнать, все ли с ним в порядке. Три раза безуспешно пытаюсь дозвониться до Мастейна, который по ходу выключил свой телефон, как только вышел из дому.       Я выбегаю из гостиницы, по дороге дозваниваясь до кого-то из Мегадет, веля ему немедленно топать к тому месту, где я рассчитывал найти Дэйва, потом несусь через весь город к факаному небоскребу, молясь, чтобы Дэйв был именно там и чтобы я не пришел слишком поздно. Добираюсь до этого здания, вхожу вовнутрь, несусь через холл к лифту, по дороге слышу, как в компании людей знакомый голос с русским акцентом говорит что-то по поводу того, что готовность пожертвовать собой ради ближнего иногда помогает раскрыть истинное лицо человека. У меня нет времени на то, чтобы сейчас пойти к нему, и задать давно интересующие вопросы. Вызываю лифт, который, к счастью, не заставил себя долго ждать. Забираюсь в лифт, нажимаю на кнопку последнего этажа, молясь, чтобы у меня не было попутчиков и не пришлось делать остановки. Удача была ко мне благосклонна, и всю дорогу я ехал один, но, твою мать, казалось, что лифт еле тащится.       Влетаю на крышу, вижу собственное тело, стоящее у края, глядящее с большой высоты вниз. Внутри всё сжалось.       — Дэйв, не делай этого! — ору я.       — Что, — непонимающе говорит Мастейн, оборачиваясь.       — Не прыгай!       — С чего ты, твою мать, взял, что я… — злобно начинает лидер Мегадет, но тут оступается и падает вниз, на лету хватаясь за край крыши. На мгновение моё сердце перестало биться, дыхание перехватило, словно я сам только что чуть не проделал путь: крыша небоскреба — мостовая. Подбегаю к висящему на карнизе другу и инстинктивно протягиваю ему правую руку, за которую он тут же хватается. Острая боль в суставе заставляет меня резко отдернуть правую руку и протянуть на помощь левую. Пытаюсь вытянуть собственное тело наверх, но вес оказывается слишком велик, чтобы сделать это посредством одной лишь левой руки. И все бы нехрена, если бы я не начал медленно соскальзывать по крыше вслед за ним. Дэйв понимает это и в его глазах промелькивает какая-то обреченность, с которой он пытается бороться. Силы кончаются, моя рука начинает дрожать, я соскальзываю еще на пару сантиметров вниз по крыше, смотрю в собственные глаза, созерцаю нервную усмешку на своем лице, слышу из собственных уст: «Брось меня, или мы оба умрем».       — Нет, Дейв, держись, все будет хорошо, сейчас придет помощь, — скороговоркой тараторю я, вспомнив о человеке из Мегадет, которого я сюда отправил, направляясь к своей цели.       В ответ Дэйв лишь начинает высвобождать свою руку от хватки моей.       — Нет, Дэйв, пожалуйста, не…       Вдруг что-то происходит что-то меняется, мои ноги не чувствуют опоры, я смотрю в глаза Дэйва Мастейна, вися на одной руке, которую крепко он держит своей, потом повторяет мою ошибку и, забывшись, протягивает мне правую руку, которую я инстинктивно хватаю, потом отпускаю, когда Дэйв морщится от боли.       — Отпусти меня, Дэйв, ты сам знаешь, если ты этого не сделаешь — мы оба умрем.       — Не болтай ерунды, — сквозь зубы произносит он.       — Дэйв, — прошу я.       — Держись, гадёныш! — рычит в ответ Мастейн.       Я делаю то, что делал он минуту назад — пытаюсь вывернуться из его хватки, на что слышу грубое:       — Держись, кому сказал!       Вдруг я слышу звук шагов по крыше, а вскоре рядом с Мастейном появляется и сам Шон Дровер, с помощью которого меня вытягивают на крышу.       — Шон, ты как нельзя вовремя! — благодарю парня я.       — Чувачек, что на тебя нашло? — спрашивает он.       — Оступился, — поясняет Мастейн, переводя дух, — мы тут собирались обсудить кое-что, тебя пригласили, но это, как оказалось, не лучшее место для совещаний, так что давайте перенесем это на потом…       — Чу́дно, — говорит Шон и, почувствовав себя ненужным, удаляется.       — Бог ты мой, неужели всё это, наконец, закончилось? — я не могу поверить своему счастью, счастью просто снова быть собой…       — Гадёныш, как же я рад тебя видеть! — улыбается Дэйв, что есть сил, прижимая меня к себе.       Какое-то время мы стоим, крепко обнявшись (прямо как пара гомиков), сжимая в своих руках тело, несколько минут назад себе принадлежащее, потом я высвобождаюсь из объятий Дэйва и решаюсь заговорить на волнующую меня тему и изложить свои мысли:       — Слушай, а к чему все это произошло? Чтобы мы друг друга поняли? Но зачем? Мы ведь даже не были знакомы. Чтобы вынесли для себя уроки: ты — что к людям нужно относиться не так предвзято, а я… а что я?       — Быть может, что ты не так уж и плох?       — В твоем исполнении? — ухмыляюсь я.       — В своем исполнении, — хмыкает Дэйв, удаляясь по направлению к двери, ведущей на чердак здания.       А ведь он не такая уж и сволочь, как это могло показаться на первый взгляд.