O tempora! O mores!

Время беспощадно.

Сколько воды утекло с того момента, когда начальник всея тьмы Йокогамы слыл лишь подпольным врачевателем, а Серебряный Волк — простым одиночкой без своего статуса вожака у стаи из Агентства. «Да лучше бы ты этим врачом и оставался».

«Жизнь — такая интересная штука, не правда ли?»

— Стой! Иначе я убью его!

— Да пожалуйста.

— Но как так...

— Охранять тебя от других — моя обязанность, — Юкичи убирает клинок в ножны, разворачиваясь. — Но если ты повлияешь на свою смерть сам — это уже в мои обязанности не входит. — Жестокая и бессердечная Серебряная псина, всё с тобой ясно, — Мори непринуждённо усмехается, отряхивая белоснежный рукав. Как-никак, но за телохранителем приходится следовать, и Огай бодро шагает вслед за Волком. Волком, который сейчас, ей-богу, зарычит. — Чтоб ты знал, — Фукудзава останавливается, медленно поворачивая голову к спасённому, наблюдая, как тот тут же театрально стушевался, — я не убиваю тебя только из-за того, что ты являешься тем, кого убивать не надо. К сожалению. — Ты весьма милосерден, приму к сведению. Серебряный Волк действительно опасный зверь, и Мори это видит, переступая через обезглавленные трупы. Это, кстати, весьма ценный материал для исследований и опытов, но причины расстаться с идеей были, как то, например, что мертвецы в подвал не вместятся, а ещё подпольный доктор еле лишь двух дотащит. Печально. — Ты специально позволил им себя забрать, да. Взгляд у Юкичи тяжёлый, и Огай неловко улыбается, примирительно подняв руки. — Всё моя специализация, не более. Мужчина щурится, и от этого становится ещё более неудобно. Ну, как неудобно. Мори лишь делает вид. Интересно, стоит ли применять природную обаятельность молодого доктора или сразу переходить на льстивость? — Не обижайся, тебе не привыкать. — Хочешь сказать, ты сам будешь ходить в лапы местных негодяев, а мне тебя потом с боем вырывать оттуда? Неплохо устроился. — Ах, да брось, Юкичи! — пока седовласый стоит спиной к нему, Мори не упускает возможности подойти, поравнявшись, и, подняв руку, погладить по голове. Поглаживания больше похожи на мягкие хлопки в стиле «Хороший мальчик». Фукудзава смотрит так, что буквально взглядом прожигает, но у проклятого докторишки словно невидимый щит. Телохранитель хватает объект чёртовой охраны за руку и сжимает так, что, кажется, кости сейчас немного треснут, и Мори едва заметно хмурится. — Не прикасайся ко мне, подпольное недоразумение. — Черноволосый жмурит глаз, сжав пальцы схваченной руки и пытаясь думать, что она всё-таки не сломается, и Юкичи с неудовольствием замечает, что лицо у этого проклятого лекаря в крови. Ссадины на щеке, лбу, если не раны. Из разглядывания «боевых шрамов» выводит тихий хрип. — Я буду признателен, если отпустишь. — Да, точно. — Ответ без косвенного оскорбления даже немного удивляет, и Огай вопросительно приподнимает бровь. Да, он чувствует, что ему немного, но всё же досталось, но это ли повод для такого? — Твоё лицо. — Я знаю, да, мне попало малость, но это ведь пустяк. — Я имел в виду, что оно ещё ужаснее, чем обычно. Огай вздыхает, легко улыбнувшись. А что ещё от Серебряного Волка ожидать. — Ты бы не смотрел на меня дольше секунды, если б так и было. — И на что ты намекаешь? Впервые на лице Фукудзавы появилась эмоция удивления, а не гнева и ненависти к навязанному спутнику, когда второй, хитро ухмыляясь, легко, едва касаясь, проводит рукой по его шее, хватая длинными пальцами подбородок. Будь Юкичи вспыльчивым, Мори бы такое делать не стал, но тот является олицетворениями бездействующей злобы и мудрой силы. А ещё руководствуется правилом «Слабых не бьют». — Слова твои пусты. Мог руку мне сломать, но не сломал. К чему твоя бесполезная ненависть? Седовласый даже слегка нагнулся. — Сломать?

С лица Огая никогда не сходила ухмылка. Непринуждённая, хитрая, но такая... Так улыбаются, когда знают, что победа всегда за ними, через какую грязь им бы не предстояло пробраться; так улыбаются, когда знают наперёд ход событий; когда знают, что всё обернётся в их сторону.

Мори всегда был высок и худ. Иногда наблюдались мешки под глазами, впалые скулы, вечно присутствовала мертвенная бледность. Эти ловкие руки доктора не предназначены для битв — они предназначены для мгновенного перерезания сонных артерий скальпелем, что скользит из-под рукава в тонких пальцах. Эти его глаза. Он напоминал изворотливую ласку, что выбирается отовсюду почти невредимой, да ещё и с добычей в зубах, и не факт, что добыча не окажется крупнее её самой. Взгляд... Никогда не меняется. Гордый взгляд, полный насмешки над смертными. Тонкие и сухие губы. Такие, верно, у свежих мертвецов в гробах, если бы те покоились с улыбками на лицах. Губы, которые бессовестно касаются даже не дрогнувших губ напротив и отодвигаются. — Не злись. Твоя гневная аура тебе меч в рог загнёт. Взгляд у Юкичи не выражает ничего абсолютно, этакий большой и сторожевой пёс, на коего шавка тявкает — тяжёлый взор, медленные движения — медленные до того момента, пока действовать не нужно, — абсолютно спокойная мордаое лицо. Само воплощение громадного терпения. И Мори ходит по очень тонкому лезвию этого волчьего снисхождения.

***

— Это больно. — Подумай, насколько мне всё равно. Разве не ты должен этим заниматься? — Должен ли я?.. Немного жжётся, стоит вате коснуться раны на лице. У Фукудзавы взгляд не изменился, даже когда приходится приводить физиономию лекаря в порядок, а вот Мори жмурится. Сколько раз он делал это своим пациентам, во сколько раз больнее, а теперь, став незапланированной жертвой, переносит всё на своей шкуре. Кровь с разбитых губ, что алыми полосками стекала по подбородку, седовласый аккуратно — или просто не торопясь — утёр. Но Огай предпочёл склониться к первому варианту. Он сидит, опершись щекой на тыльную сторону ладони, смотрит куда-то сквозь уставшего Юкичи, обрабатывающего обычной перекисью порезы на мертвенно-бледной руке Мори. Много ль, интересно, крови на клинке этого Серебряного Волка? — В следующий раз сам всё это будешь делать, — мужчина поднялся со стула, привычно спрятав руки в длинные рукава. Мори молча наблюдает за тем, как тот, бросив спокойный на него взгляд, склоняется, прикрыв глаза и касаясь губами холодного виска. «Не делай так больше» Разворачивается. Уходит. Чумной Доктор лишь усмехается.

***

Tempora mutantur.

Они сидят, смотря в разные стороны. Меж ними будто огромная бездна пролегла — бездна, полная гробового молчания. Нет, это не ненависть и озлобленность. Фукудзава и Мори всегда уважали мощь друг друга. Сейчас, в месте, которое не дано найти ни Мафии, ни Агентству, боссы хранящих равновесие и покой Йокогамы организаций застыли цветными тенями в оглушающей тишине. — Нельзя давать святыню псам, — слышен тихий голос смерть приносящего, и Юкичи медленно поворачивает к нему голову. Он знает, что Огай ожидает немого соглашения, кивка, хоть звука в ответ, и поэтому ничего из этого не делает. Тот сам вполне может догадаться. Мори придвигается ближе, слегка наклонившись, смотря в хмурое лицо седовласого товарища снизу вверх. Ах, всепоглощающее время. Недавно ведь щенками были. Когда успелось статься, что в их руках оказалась разделённая власть. Фукудзава лишь бровь приподнял, встречаясь со взглядом алых глаз. Иногда кажется, что, если смотреть в них слишком долго, зрачок сверкнёт кровавым рубином, станет в момент узким, как у дикой кошки, и оглянуться не успеешь — окажешься в когтях самого Чумного Доктора, коему покровительство Волка давным-давно не нужно. Этот Доктор сам воспитал своих ручных волчаток. На любой цвет, на любой вкус, с любой способностью. Волк же сам не будет Волком, если бы на каждого из Мафии не нашёл бы кого-либо из ВДА. Так может случиться ежели не самоуничтожающийся дуэт, то уничтожающая всё и вся пара.

Один-один. Шах, как говорится, и мат.

Белые перчатки касаются лица с двух сторон, длинные пальцы путаются в седых прядях. Юкичи непреклонен, он даже глаз не закрывает — терпение, терпение и ещё раз терпение. Когда-то давно Фукудзава привык к этому. К тому, что поцелуй самой смерти хотя бы не так уж и неприятен. К тому, что эта самая смерть не такая уж и неприятная. Мори улыбается, даже довольно ухмыляется, прикрыв глаза. Иногда седовласому казалось, что над чёрной головой вполне способны летать такие же чёрные сердечки, когда он рядом с бывшим телохранителем, когда он раньше, ещё будучи доктором, вертелся неподалёку от Волка. Когда он на правах «Мне можно» вытворял вот это вот, а Юкичи просто-напросто не сопротивлялся, когда сухие и тонкие губы живого элегантного мертвеца прикасались к его губам, не более. Фукудзава вздыхает, не изменив хмурого взгляда, не разрывая зрительного контакта с алыми глазами, когда Мори отпрянул. Ухмылка с его бледного лица не сходит, и Юкичи, медленно подняв руку, проводит пальцем по его губам. Кровь стекает по ладони, стоит доктору укусить. Не отворачивается, не отводит взгляда, продолжая сжимать зубы на прокушенной фаланге. Седовласый цыкнул, убирая руку из этой клыкастой пасти. — Ты и так кровь своих подчинённых литрами глотаешь, мог бы меня не трогать. — Гнев без силы тщетен, смирись. Здесь, в этом месте, которое не дано найти ни Мафии, ни Агентству, сама смерть улеглась на колени боссу вражеской организации. Юкичи смотрит куда-то вдаль, если не сказать, что куда-то в астрал. Оглаживает Чуму Йокогамы по чёрным волосам. Он просто привык, что смерть всегда рядом.