Второй год "Странных русских магов" в Хогвартсе

       Виктор чувствовал себя непривычно в преподавательской мантии, но в целом ему нравилось. «Профессор Никифоров, Виктор Юльевич» — дети звали только так, хотя сначала он просил просто по имени. Только два курса обращались: «Витя, Витёк, Витенька, Вик-семпай, Никифоров, пиздюк». За «пиздюка» Плисецкий словил дружеский подзатыльник и обещание задушить ночью подушкой.        Никифорову нравилось все, кроме припоминания ему пьяных гулянок на уроках. В принципе во время объяснения темы было даже тихо, но едва только объяснения заканчивались начинался мини-хаос. — Это все потому, что ты старик, Вить, — заявил Юра, едва отойдя от шока, осознав, что друг не просто так стоит у стола. — Скоро лысеть начнешь, уже сейчас вся комната в волосах. Пегас, блин. — Плисецкий, мелкий гаденыш, сядь… куда-нибудь подальше, можно с той светленькой гриффиндоркой, о которой тогда рассказывал, — око за око. Он точно слышал тихий восторженный писк с парты девчонки. — Потом не возмущайся, Бека… — шепот, который Виктор не разобрал.        Это был самый жестокий день в его жизни, даже хуже того дня, когда он силой мысли разнес пол актового зала в школе — решили, что это покушение, и школу на недельку прикрыли. Весь урок Плисецкий флиртовал с отчаянно краснеющей девчонкой, он гладил её волосы, улыбался, как бы невзначай касался её рук. Но и наорать-то на него нельзя было, ведь тот всё слушал, конспектировал и, самое обидное, молчал. Виктор начал понимать, от чего Снейп такой злой на уроках. Это не дети, это пиздец! Но особо не придраться.        Отабек многозначительно улыбался, глядя на Юру с девочкой, Виктор ждал, когда проявится его горячая казахская кровь. Ну хоть каплю. Ну пойди ты, блин, на поводу стереотипов о горячих казахах. Юра уже явно лез наглыми ручонками не туда, куда можно… Отабек все ещё молчал, хитро улыбаясь и что-то чиркая на краях пергамента. Виктор начинал злиться, он уже чувствовал как пламя маленькими всполохами бежит от сердца до кончиков пальцев. Витя пытался успокоиться, считал до десяти, потом, когда до десяти начало бесить, до двадцати, тридцати, ста. Если бы кто-нибудь заглянул в его глаза, то увидел бы два чёрных хрусталика. Очень плохой знак, кончики волос потемнели, он все ещё пытался держать себя в руках. Писк девчонки, которой Юра залез под юбку, и Никифоров вспыхнул, окатив первые парты жаром. Класс моментально отвернулся от Плисецкого и блондинки, Бека присвистнул, Кацуки подскочил и поцеловал Виктора, чёрное пламя превратилось в голубое. — Зелье со страницы 458, у вас полтора урока, — Виктор утащил Кацуки в подсобку. Слизеринцы были, конечно, удивлены, но не шокированы, как гриффиндорцы, они это уже видели.        Быстро наложенные чары непроницаемости. Сметенные на пол бумаги, котлы и штативы — Снейп будет в ярости. Он и так ловил воздух как рыба, узнав, кто этот «молодой, полный потенциала зельевар». Кацуки сидел на столе и прижимал голову сидящего рядом и сладко посапывающего Виктора к груди. Что думают об этом ученики, ему было не важно. Юри единственного не обжигало пламя Вити. Не то чтобы он уж сильно этим гордился, но ему было приятно.        Когда они вышли, на столе стояли все шестьдесят четыре пробирки и исписанный корявым почерком Юры пергамент. Там были извинения, судя по коряво составленным предложениям весьма искренние, а по нажиму ручки — Юра в отличие от Виктора и остальных так и не привык писать пером — вынужденными. Явно заставили. Интересно, кто этот самоубийца?

***

       В гостиной тишина, спокойствие и порядок… Нет. — Верни мою рубашку, сучка!!! У тебя своя есть! — Плисецкий догонял смеющуюся и сжимающую в руках его темно-синюю рубашку Панси. Сам он выглядел просто прекрасно. Длинная, определённо Бекина рубашка, боксеры — комплексы? Какие комплексы? — и один носок, коса растрепалась и теперь представляла собой пару прядок сцепленных резинкой. — А ты догони! Феечка! Нехрен Витеньку доводить! — ого… За него вступается? Прекрасный курс, чудесные люди, великолепный Плисецкий, несущийся за Паркинсон прямо на него, стоп. Что?! — Твою ж налево через правое, блядь! — дом, милый дом.