Спасите меня

      Вслед за Канеки шлейфом тянется запах не его крови, и Фурута, чуть вздёрнув нос, ловит приятный аромат, делая головой плавные движения, чтобы не пропустить ни единого вздоха. Канеки идёт быстро, и ему приходится семенить за ним, оставаясь позади. Он очень спешит, почти бежит, и Фурута знает, почему: сегодня он опять приказал кого-то убить. Двое или трое, может, десять. Фурута уже не помнит, но помнит его выражение лица, искажённое ужасом от собственных слов, и не может унять возбуждение от увиденного зрелища. Канеки так и не смог к этому привыкнуть, и он искренне пугается самого себя. Фурута думает, что пора ему помочь.       — Я живу в этом доме.       Он указывает ладонью в ярко-красной перчатке на рядом стоящий дом, ничем не выделяющийся из десятка других; указывает на дом, в котором сегодня должен оказаться Канеки Кен — он обязан его успокоить. Тот не отвечает, не останавливается, а идёт вперёд. Нервно поправив очки, он всматривается в даль, но едва ли что-то видит, продолжая куда-то двигаться — всё ещё пытается сбежать.       — На пятом этаже.       Канеки опять не отвечает, но замедляет шаг, явно оценив прямой намек, а Фурута демонстративно резко останавливается и недовольно фыркает:       — Командир! Ехать до штаба почти час, и рабочее время уже кончилось. Вы уже не успеете сдать отчеты, так как там никого нет. Вы уже опоздали. И тем более замерзли!       Не врёт — ноябрь в этом году выдался очень холодным. Он сам замёрз и видит, как Канеки мило кутается в чёрный плащ и высоко поднимает воротник, не давая проникнуть ледяному воздуху. Не жалуется, ничего не говорит — Фуруте не нравится, когда с ним не делятся чувствами.       Он уже собирается по-детски топнуть ногой, чтобы привлечь внимание дорогого командира, но Канеки внезапно говорит:       — Что ты предлагаешь? — Он произносит медленно, словно уже чувствуя, что ответ не понравится. И он правильно чувствует.       — Давайте зайдём ко мне. Я угощу вас кофе, а потом провожу на поезд.       Наконец-то Канеки поворачивается к нему и оценивает строгим колким взглядом, под которым Фурута держится идеально. Привык. Он совершенно непринуждённо убирает прядь волос за ухо и улыбается, а Канеки улыбается в ответ, оценив идею.       Он ужасен в своем стиле Чёрного, никому не нужного Бога, и Фурута доволен — тело парализует холодом его голоса, а от взгляда воздух леденеет в лёгких. Но он вновь улыбается по-доброму, говорит легко, вкладывая в голос нужную — не чересчур, чтобы не спугнуть, — долю заботы:       — Тем более до вашего дома дальше, чем до штаба. Вы окончательно замёрзнете!       Канеки щурит глаза, словно пытаясь понять, что не так в этом предложении. Но, видимо, ничего не находит. Фурута опять улыбается — он-то знает, что не так: о Канеки никто не заботился (никогда), вот он и ищет подвох. Но он обязательно о нём позаботится.       — Хорошо, но провожать меня потом не нужно, — слегка тянет слова, сомневаясь в правильности своих действий и выбора.       Похоже, он сам себе не доверяет — Фурута доволен.       — Как прикажете, командир!       До дома они доходят в тишине, и Фурута считает томительные минуты до того, как они окажутся наедине, без взглядов со стороны, которые так и липнут к Канеки. Ему не нравится — взглядов так много, а Канеки один. Он хочет, чтобы Канеки Кен во всей своей ужасающей красе был нужен только ему одному.       Вежливо пустив его внутрь своего временного места жительства — самого приличного, куда можно привести такого гостя, как Канеки Кен, — он помогает снять плащ и провожает в гостиную, идя за ним по пятам. Усадив его на диван, он включает маленький обогреватель и заботливо ставит его напротив.       — Я сделаю кофе, — лаково говорит он и, увидев его руку, не скрытую под перчаткой, на которой костяшки покраснели от холода, добавляет: — Горячий.       Канеки благодарно кивает, а Фурута расплывается в самой доброй улыбке из всех, что у него есть, сдерживая выползающее наружу торжество от осознания, кто в его квартире и что можно с ним сделать. Нервно дёрнув плечом, словно сбрасывая с себя чужой взгляд, Канеки слабо улыбается в ответ, пытаясь сделать что-то похожее. Фурута добродушно кивает, принимая попытку, и выходит из комнаты.       Находясь на кухне, он нетерпеливо стучит пальцами по столу, ожидая, когда закипит вода, чтобы он смог приготовить чёртов кофе и вернуться к Канеки, который сейчас, наверное, очень скучает, ведь Фурута действительно успел соскучиться. И вот две чашки с дымящейся жидкостью у него в руках, и он вновь быстро идёт в зал по длинному коридору, но в комнату он входит спокойно, улыбаясь, и изящно наклоняется. Одну чашку он ставит на дальний край низкого столика напротив дивана, вторую отдаёт Канеки. Тот аккуратно берёт её двумя руками, обхватив ладонями, и шумно принюхивается. Вкус его не разочарует — Фурута точно знает, что он любит: чёрный, горький. Сев рядом, он вытягивает ноги и кладёт их на столик, а Канеки осторожно повторяет за ним.       Он стягивает со спинки плед, придвигается ещё ближе и накрывает им сразу двоих. Они случайно и невинно соприкасаются плечами. Канеки пока не против, но лицо становится заметно мрачнее, когда Фурута задевает его ногу. Через минуту Фурута позволяет себе дотронуться большим пальцем до его ступни. Канеки вздрагивает, открывает рот, чтобы выказать своё недовольство, но Фурута успевает спросить прежде, увлекая диалог в другую сторону:       — Вкусный кофе?       Заботливо поправив плед, он вновь дотрагивается до ноги. Фурута ловит запах Канеки, вбирая его глубоко в лёгкие, — аромат сильный, смесь свежей крови и горького кофе — и продолжает гладить ступню. Взгляд падает на светлую кожу на шее, где тянется паутина тёмных вен, и он облизывает губы, представляя, как кусает зубами плоть, и тёмно-алая кровь потечёт по телу, испачкает белую рубашку, а вкус у неё будет пронзительно горьким. И ещё у Канеки будет испуганное лицо! Фурута выдыхает слишком громко, а кровь кипит, даже бурлит. Ему больше не холодно.       — Да, — мигом отвечает Канеки и подозрительно поглядывает на его чашку, которая всё ещё стоит на столе, — а почему вы не пьёте?       — Если честно, то чашка далеко, и не хочу вставать из-под пледа, так как вы только начали согреваться, а я выпущу весь тёплый воздух. — Он громко и печально вздыхает. — Но я тоже хочу кофе.       Проходит минута перед тем, как Канеки нерешительно протягивает свою чашку, сжимая её в руках. Он такой добрый. Такой добрый! Фурута умиляется — такого идиота, как он, больше не найти. Ласково улыбаясь в ответ, он накрывает его ладони своими и тянет чашку ко рту, а Канеки в смятении пытается отвести глаза. Но его взгляд то и дело падает на губы Фуруты, которые тот специально облизывает после очередного глотка.       Сделав слабую попытку убрать руки и не получив результат, Канеки замирает, словно испугавшись, что будет дальше. Фурута всё-всё видит и сжимает ладони сильней, не отводя взгляда. Мягко прикоснувшись губами к краю, он вновь делает большой глоток горячего кофе, чувствуя, как во рту остаётся привкус Канеки, и, не удержавшись, большим пальцем трёт его ладонь.       — Ваши руки всё ещё холодные. Вы не согрелись?       Плавно отпустив его и склонив голову вбок, он, не мигая, смотрит ему в глаза. Канеки не отвечает и не спрашивает, как он смог узнать температуру тела через перчатки.       Фурута лукаво улыбается, указывает глазами на чашку, и Канеки приходится чуть поднять её вверх и наклонить, чтобы дать ему глоток. Он, не отворачиваясь, наблюдает, а Фурута дотрагивается губами до чашки, но руками её больше не трогает. Ему смешно, но он не хочет подавиться кофе, которым его поит с рук любимый Канеки Кен.       Он так заботлив!       Его взгляд бегает. Он останавливается на глазах, но задерживается только на секунду, после чего опускается на чашку. Канеки стесняется и нервничает, а Фурута продолжает гладить ладонь, смотря в тёмные, мёртвые глаза, где мелькают лишь какие-то жалкие попытки на эмоции, и пытается загипнотизировать жертву.       — Мне холодно, — внезапно произносит Канеки и вновь поднимает глаза на него.       Едва ли он говорит о погоде. И Фурута всё понимает без слов и знает Канеки лучше его самого. Он внимательно следит за ним, не слышит, читает по искусанным губам и кивает в ответ. Канеки невинен в своих желания и словах, не понимает, что просит, и не знает, что получит, а Фурута не будет раскрывать сюрприз раньше времени. Он говорит, успокаивая и поощряя признание:       — Мне тоже очень холодно.       Что значит: я вас понимаю, вы не один такой. Я всё-всё понимаю. Я о вас позабочусь! Обязательно!       Канеки делает последний глоток кофе чересчур медленно, словно отдаляя момент, когда его руки освободятся, и ставит чашку на бортик дивана, а Фурута моментально берёт его за ладони, крепко сжимая их.       — Что ты делаешь?       — А вы не чувствуете?       Ответа не следует. Фурута печально вздыхает и падает вбок, утаскивая его за собой. Канеки, предварительно недовольно цокнув, всё же ложится рядом, позволяя накрыть себя пледом. Фурута тоже быстро юркает под него, прижимаясь к его телу, и быстро оправдывается:       — Так будет теплей.       Канеки не отвечает, внимательно разглядывая его лицо. Фурута судорожно выдыхает, ощущая его холодные пальцы на своей раскалённой коже. Они бегло дотрагиваются до щеки, прочерчивают тонкую линию губ, большим пальцем гладя по нижней губе. Он убирает спадающую на лицо прядь тёмных волос, убирая их за ухо, а Фурута на секунду расслабляется, втягивая его прекрасный запах, ощущает лёгкое головокружение от пронзительной смеси, и на губах всплывает искренняя улыбка, полная восхищения.       — Нимура-кун, мне кажется, ты нехороший человек.       Пожалуй, улыбаться не нужно было.       — А вы?       Не ожидав выпада, Канеки замирает, но руку не убирает, а Фурута не ждёт ответа, перехватывает его ладонь, прикасается к ней губами, ощущая настоящий вкус его кожи, и дотрагивается до неё кончиком языка.       — Я понимаю, что вы имели в виду. И знаю, что становлюсь хуже с каждым днем, — и убеждённо добавляет: — Это всё из-за одиночества.       Канеки недоверчиво вскидывает бровь, а Фурута кивает, давая понять, что он не ослышался.       — Когда я один, мне так плохо! Я начинаю делать вещи, совершаю ужасные поступки, не могу остановиться. Просто ужасно!       Протянув руку, Фурута тоже дотрагивается до его щеки, рисуя на ней узоры. Через перчатку он почти ничего не чувствует, но видит реакцию Канеки, который тяжело вздыхает, пытаясь расслабиться.       — Тебе можно помочь? — по-доброму спрашивает Канеки.       Это тебе нужно помочь!       — Да. — Фурута наклоняет голову вбок, не закрывая глаз, двигается ближе и, касаясь его губ, быстро выдыхает: — Не оставляйте меня одного.       Канеки не реагирует, словно боясь, не понимая, что ему нужно сделать. Фурута смазано дотрагивается до его губ и моментально помогает (добивает) ему понять, что от него требуется. Он произносит тихо, едва слышно, но Канеки точно слышит и вздрагивает.       — Спасите меня.       Не дождавшись ответа, Фурута подаётся вперёд и прикасается к его губам, и Канеки послушно открывает их. Поцелуй выходит медленным, размеренным, полностью спокойным. Он оттягивает нижнюю губу, прикусывает не до боли, а нежно и игриво, Канеки выдыхает в несколько заходов ему в рот.       Фурута кладёт его руку на свою талию, давая понять, что помочь он может во всём, а Канеки резко сжимает её до боли, несомненно, оставляя на коже синяки. Он чувствует, как испуганно бьётся его сердце и как кровь бежит по венам. Его запах становится сильнее: жгучий и пугающе резкий. Фурута ощущает, как все волоски на теле встают дыбом и вдоль позвоночника поднимается жар.       Первым разрывает поцелуй Канеки, испугавшись или от нехватки воздуха, и моментально утыкает лицо в сгиб шеи. Фурута понимает — прячется. Потеревшись носом о его волосы, Фурута шумно втягивает головокружительный запах. Он по-доброму прижимает его голову к своей груди. Канеки говорит совершенно серьёзно и очень тихо, словно сам себе:       — А меня ты можешь спасти?       Фурута едва сдерживается, чтобы не засмеяться в голос, — Канеки, кажется, расстроен. Он, видимо, ожидал лучшего. Сейчас он окончательно потеряет последнюю надежду на спасение. Фуруте по душе такие откровения.       — Прошу прощения, командир, но вам уже не помочь.       Канеки ощутимо вздрагивает. Восхитительно!       Продолжая гладить большим пальцем его щеку, Фурута успокаивает его, а Канеки обнимает его за спину, прижимая к себе, словно боясь отпустить. Он поднимает лицо, вновь кладёт голову напротив него и пусто улыбается. Выглядит как потерявшийся котёнок, у которого забрали последнюю надежду на возвращение домой. Но он не злится, шепчет, а в голосе искренние нотки жалости или разочарования:       — Нимура-кун, всё же ты ужасный человек.       Придвинувшись ближе, Фурута соприкасается с ним носом и, предварительно потеревшись об него, берёт его за руку, переплетая пальцы. Теперь надо его успокоить. Фурута просто обязан его успокоить. Он добрый (нет) человек (тоже нет).       — Значит, мы с вами похожи! Кажется, не успокоило.       Канеки вздрагивает, но через секунду улыбается. Теперь совсем мрачно. Он выглядит совсем разбитым. Так и должно быть — он должен быть таким всегда. Ласково успокаивая, Фурута проводит ладонью по его голове и целует в висок.       — Если не хотите идти домой, можете остаться на ночь.       Нежно сжав его руку, Фурута подносит её к лицу и мягко целует тыльную сторону ладони, продолжая смотреть ему в глаза. Одежда липнет к телу, сковывая движения, и он свободной рукой развязывает галстук себе и Канеки.       Фурута двигается ближе, почти соприкасаясь с ним лбом, мягко гладит его по щеке. Канеки не двигается — больше не боится. Хотя, может, и боится, но себя намного больше.       — Спасибо, Нимура-кун. — Он произносит пусто и смиренно, соглашаясь со своей участью.       Осознание безысходности в своей жизни делает его ещё прекраснее — Фурута восхищён.       Он, как всегда, улыбается, но теперь искренне и удовлетворённо. И возводит Канеки в ранг божества, временно ставя рядом с собой. Дарит ему свой дом, храм — место, где его ждут. Он — единственный верующий в Чёрного Бога, является ему одновременно утешением и наказанием. И Канеки с этим полностью согласен — у него нет другого выбора.