Сквозь сон

      Серые, легкие тени изжирали бледность лица, скрывали, смазывали резкие, гордые черты, ложась темными впадинами между встрепанными локонами, падали ниже, за расстегнутый ворот рубашки, и совсем чернели, тонули в ужасных синяках под глазами. Настолько глубоких и неправдоподобных, будто нарисованных, что Лео протянул к ним пальцы, аккуратно проводя кончиками, боясь в них провалиться, а затем бегло осматривает кожу, без удивления, не надеясь найти краски — нет, чтобы убедиться — они реальны.       Реальность — это кошмар. Но Элиоту она нравилась больше, чем та, что отравляла его сны едкой, снедающей изнутри болью. Он не спал уже, кажется, вечность, и Лео, не смотря на все попытки ему помочь, потерялся в бессонных ночах и в тревоге. Все-таки Элиот был ему очень дорог, хоть он и не выражал это в словах. Дорог настолько, что Лео согласился разделить одну постель с Элиотом и читать ему вслух, пока ресницы Найтрея медленно опускались. В этом было что-то такое… легко-пошлое, интимное, особенное, сокровенное и почему-то горько-кислое для Лео, и он сам себе объяснить бы не смог — почему и больно, и радостно после этих ночей. Элиот просыпался от кошмаров и неизменно, торопливо будил Лео, касается его бездумно, нелепо, твердо, обнимал, тянул к себе, обжигал собой, заводя Лео мурашками, дрожью и тихими словами о том, что все будет хорошо. Для Элиота — это было чем-то похожим на продолжение кошмара, он забывал об этом на утро, пока Лео носил на кончиках пальцев легкий, солоноватый запах Найтрея, его бессвязный бред, застрявший где-то в ушах, и ломкое, бесцветное дыхание, будто он умирал. Неприятно не было — наоборот.       Лео кусал себя за губу, отгоняя противные, липкие мысли, путанные и вязкие, обнимал Элиота в ответ, поглаживая по влажным волосам, как мать — дорогое дитя. Голова болела от бессонных ночей, руки тряслись, перед глазами плыло, тянуло куда-то в стороны, мир потихоньку тускнел в серой, размокшей раздражительности. Нервная система полетела к черту. И странная, ни на что непохожая боль в груди, учащенное сердцебиение, будто сердце старалось пробить костную решетку и покинуть измученное тело, казалось Лео недостойным внимания. Но если мир размок в серых тонах, рассудок размокал в боли — душевная вплеталась в физическую, неотрывно, крепко, и Лео бы с радостью придушил одну из них, но уже сам чаще всего не понимал — где и что болит.       Круги под глазами Элиота будто сажей обведены. Такие темные, живые, отчего-то веет от них какой-то дикостью и мукой. Элиот таких кошмаров не заслуживает — Лео легко мажет кончиками пальцев мягкую кожу на щеках Найтрея, улыбается натянуто и почему-то думает о том, видно ли их с окон Академии.       Наверное, нет.       Наверное — это совсем неважно. И глупо. Дурацкие мысли.       Мысли Лео отгоняет, словно мух — машет в воздухе тонкой ладонью, фыркает, хмурится, смотрит сквозь прорванные, изрезанные остриями листьев отверстия прямо в небо. Небо смотрит на него ярким солнцем.       Совсем скоро каникулы. Лео прикрывает глаза, надеясь, что они не начнутся — в поместье он не сможет с такой легкостью забираться в постель Найтрея, как бы ему не хотелось и как бы сам Элиот этого не желал. Необузданная, бесплодная, неотвратимая боль подступила к горлу — Лео с трудом глотнул. В последнее время он абсолютно не понимал, что с ним происходит.       Тихий, приглушенный стон спорхнул с приоткрытых губ Элиота, взлетел под ветви, прячась в них — Лео вздрогнул, взглядом вернувшись к Найтрею, придвигаясь к нему ближе, тщетно успокаивая сердце. Тонкие, хрупкие пальцы коснулись твердой бледности лица, выточенного, аккуратного, но уже по-мужски грубоватого. Элиот как-то незаметно вырастал из тесной, детской оболочки, но по-прежнему оставался чистым, светлым, как маленький ангел.       Лео вздохнул. Сердце колотилось быстро, сумасшедшее, но отчего-то Лео его не слышал — будто то билось в подушку. Сосущее чувство, острая необходимость сделать то, что неотступно тянулось за всеми мыслями и действиями, грызли где-то внутри. Лео ощущал растерянность, страх и навязчивое возбуждение, растекшееся внутри буйным потоком, затопляя доводы рассудка и глухую боль. Мир вышел за рамки, его оттеснило незнакомое, но приятное чувство. Вблизи лицо Элиота казалось более прекрасным, спокойным, как тихая водная гладь — даже круги под глазами теперь напоминали морскую пучину. Руки у Лео ужасно и постыдно дрожали, щеки жгло, но он провел по сухим губам Элиота пальцами решительно, будто делая профессиональный мазок на холсте. Горячее дыхание, сонное, опалило светлую кожу пальцев. Лео отдернул руку быстро, не веря в то, что делал, но действие это было приятным. И таким легким, как сны младенцев.       Страх того, что Элиот откроет глаза и с презрением посмотрит на Лео, окатывая того ледяным позором, рассеялся, растерялся в дрожащих на лице Найтрея тенях, в его шелестящем дыхании, безмятежном и успокаивающем. Трепет пробежал по телу Лео, он наклонился ниже, вплотную, кончики длинных волос сбили тени на лица Найтрея, а сам он что-то выдохнул сквозь зубы в сонной истоме, но Лео уже отпрял, смотря с боязнью и сожалением. Но Элиот устало спал — его не смущали ни ветер, ни слепящее солнце, ни странный интерес Лео к его губам. Губы же свои Лео поджал, закусил нижнюю в нерешительности, дернул за кончик покосившегося банта, стаскивая ленту и вдыхая полной грудью. Воздух входил в легкие со странным, стертым звуком, будто в горле появились дыры. В груди набухло и болело — выдохнуть не получалось. Попытки Лео косвенно поцеловать Найтрея казались до абсурда нелепыми и до позора желанными. И Лео будто в омут кинулся. С головой и болью.       Первое прикосновение обожгло губы, словно огонь, и обморозило их, будто лед. По телу прошлась сладковатая дрожь, мысли растворились вместе с неуверенностью. Боль лопнула, как мыльный пузырь. Ничего не осталось, кроме желания прижаться еще ближе, крепче — целовать слаще, неопытнее, чтобы потеряться в бессмыслице суеты и собственных чувств. Было непонятно и горько — но хорошо. Словно Лео узнал, что нужно делать, куда идти — но еще топтался на распутье. Длинные пальцы Лео соскребли тонкую ткань рубашки, держась за неё, как за последний оплот, сминая безумно, торопливо, прижимаясь к губам сильнее, до боли, словно желая утонуть в этой медленной мягкости.       Губы у Найтрея — сухие, как песок, и мягкие, как падающий сквозь крону свет. Обжигающие, как солнце, и яркие, как весь мир вокруг, начинающий оживать. А глаза у Найтрея — голубое, бескрайнее небо, смеющееся, потерянное, усталое.  — Я… — Лео вздрогнул, встречаясь с Элиотом взглядом, облизнул припухшие губы быстро, жадно — стена, которая защищала его от желаний, притупляла чувства, разлетелась вдребезги, и, кажется, один из осколков застрял в глотке. Слова выходили болезненные, скомканные, изрезанные. — Я думал, ты спишь. Прости. Правда, извини. Не знаю, что на меня нашло. Наверное, мне нужно больше отдыхать.       Пока Лео сбрасывал груз слов, глотал торопливо стыд и желание убежать, Элиот рывком схватил его за талию, потянул к себе, садясь резко, утыкаясь в выступившие ключицы. Тело его дрожало, дыхание выходило испуганным и шумным, от волос приятно пахло молодым запахом травы. Элиот был близко — так близко он был лишь в перерывах между кошмарами.  — Скажи, что ты реален. Скажи, что это не очередной кошмар.  — Если поцелуй близкого друга для тебя не кошмар, то это реальность, — усмешка у Лео вышла жалкой и сдавленной, будто он выжимал из себя последние силы. — Я думал, в твоих кошмарах тебя никто не целует — еще немного подробностей, и я начну ревновать тебя к снам.       Улыбка разомкнула губы Найтрея, озарила его усталое лицо бледным светом — будто изнутри солнце светило. Он отстранился, заглядывая в глаза Лео, в которых распухла знойная ночь, окунутая в чернила и звезды. Лео вздрогнул, словно под порывом жаркого и сильного ветра. Голова шла кругом. — Теперь я не позволю тебе спать — мне совершенно плевать, что ты можешь умереть. Зато моя гордая ревность будет спокойна. — Ты безмерно заботлив, — Элиот вздыхает, трет глаза кончиками пальцев, выпуская Лео из объятий на миг, показавшееся тому вечностью, за которую его пробрал озноб и страх. — Скажи спасибо кошмарам за то, что у меня нет никаких сил, иначе я бы тебе врезал за такие слова. Идиот. — Не забывай, что я твоя нянька. И еще подушка. И чтец твоих любимых книг вслух. Я довольно полезный идиот. — Лео тянет уголки губ довольно, когда руки Найтрея вновь его обнимают, только теперь увереннее и легче, не так гнетуще — Элиот постепенно отходил ото сна, при этом чему-то улыбаясь. — Нет, прости. Ты прав. Ты не идиот, — Элиот смотрит на него простодушно, с искорками в погасших глазах, оживающих и собирающихся расцвести. Обнимает его крепче, будто боясь потерять, словно Лео — эфемерный призрак, зыбь подгоняемого ветром воздуха, дуновение прошлого, собирающее исчезнуть в следующую секунду. Лео жмется ближе, рассеивая страхи Найтрея, держится рукой за его шею, прислоняясь лбом к горячему лбу Элиота — всё на миг теряет смысл. — Ты как панацея, Лео, ты сам — как сон.