Право на сны

Творческий вечер Глеба Самойлова подходил к концу. Артист предавался воспоминаниям о детстве, об уральском городке Асбесте, где он вырос, о контрабандных английских пластинках и первой гитаре, которую ему подарил брат Вадик. Вадик. Солнце садится за темное море деревьев на горизонте, будто опускается в спокойную сине-зеленую воду. Розовый свет, скользя сквозь прозрачные стекла, окрашивает подоконник и подсвечивает маленькие ладошки, лежащие на нем. С кухни тянет запахом пирогов с черемухой. Папа читает газету. Вадик, одетый в новую, идеально сидящую школьную форму, делающую его подтянутым и строгим, перебирает пальцами кудрявые волосы брата, а Глеб в ответ щурится, будто котенок. В тот день тарелка с пирогами была брошена в стену и разлетелась на множество острых черепков. Хлопнула дверь, и горько плакала мама. Вадик порезался, собирая осколки, за что мать накричала на него с новой силой. Но Глебушка этого не помнит. Память милосердно стерла скучную трагедию простой советской семьи, как Ирина Владимировна стирала слезы и потеки туши со щек, а Вадим — кровь с пальцев. В памяти Глеба остался безграничный, бесконечный лес, еще не заслоненный соседними пятиэтажками, закатное солнце, «Сказка странствий» по телевизору и блестящая светлым лаковым деревом гитара, подаренная ему старшим братом перед тем, как тот уехал учиться в Свердловск. Глеб вспоминает прошлое с теплой улыбкой. Его скупые, но искренние слова наполнены такой неподдельной ностальгией, такой спокойной и чистой любовью к брату, что слушатели переглядываются. Несколько минут назад Глеб, сжимая от ярости зубы, заявлял, что Вадим — единственный человек, которого он ненавидит. Вадим говорил всем, что Глеб много пьет, но не верил себе сам. Он притащил из аптеки тест на наркотики и заставил брата пройти его, чтобы убедиться, что Глеб чист. В первую минуту он благодарил Бога за то, что результат теста отрицательный. Во вторую минуту и все последующие — мучился страхом и загадками. Если не наркотики, то что? Будь у Вадима больше эмпатии и меньше эгоцентризма, он бы догадался. Мир осознанных сновидений манит волшебной сказкой, за которую ничем не надо платить: ни деньгами, ни ломками. До тех пор, пока не начинаешь путать явь и сон, и врач, хмуря седые брови, выписывает тебе рецепт на серьезные препараты и тяжелые дозы. Но Глеб не мог удержаться и не потратить еще немного своего психического здоровья, чтобы вернуться в мир, где был счастлив. И розовое закатное солнце снова сияло через стекло, синело и чернело небо над головой, а в глубине его загорались звезды. Седая мама, уютно устроившись в кресле, вышивала на мягком льне изогнутые стебли и красные лепестки цветов, где-то даже ощущалось присутствие отца. Кудрявый, раскрасневшийся Вадик травил анекдоты, сидя на кухне, а Глеб хохотал, как детстве, и говорил брату, что кудри идут ему больше, чем бритые виски и залитые лаком прямые пряди. Вадим отвечал, что устал прятать лицо и хочет открыто смотреть на мир, но во сне его локоны всегда длинные, обрамляют скулы и мягко изогнутые брови. Глеб думает, что его брат красив, проводит пальцами вдоль линии подбородка, Вадим раскрывает губы. Глеб просыпается… Во сне все началось с хулиганства. Глеб, зависимый от секса так же сильно, как от героина и музыки, успел попробовать в жизни многое, и еще больше — попробовать в своих снах. Опьяненный наглостью и порочностью, однажды в мире грез он склонился к брату с поцелуем. Тот ответил. Удовольствие от поцелуев оказалось сильным, каким редко бывало наяву даже с любимыми женщинами. Глеб, уверенный, что может позволить себе во сне что угодно, повалил брата на живот, лег сверху и резко, уверенно вошел. Кончил он очень быстро, и не только во сне. Впечатлений и легкого чувства стыда хватило надолго. Снова и снова он повторял это, обнаружив, что секс — прекрасное утешение после конфликтов с братом наяву. Во сне Вадим был нежным и податливым, даже чересчур безвольным. Глеб привык, что брат решительней и сильней, чем он сам; в итоге сну чего-то не хватало, и это было досадно. Смирившись со своей аморальностью, Глеб позволил себе новый сценарий. Он лежал на спине, разведя колени, а Вадим нависал над ним. Когда брат, преодолев сопротивление, вошел, Глеб тихо застонал. Чувство заполненности возбудило и захватило его, но не принесло желанной разрядки. Ощущения были фальшивыми, будто сухой картон, и Глеб тщетно пытался насадиться глубже или нафантазировать больший размер. Вскоре после этого он попросил свою женщину об очень странной вещи, и та, заинтригованная, согласилась. Боль и стыд, которые он испытал в процессе, с лихвой компенсировали ему разочарование из сна. В коллекцию его любимых извращений добавилось еще одно, а сны с Вадимом стали безнадежнее, тревожнее и ярче. …Видения уходили в прошлое, психиатр запретил эксперименты со сновидениями, Глеб лечился от злоупотребления кокаином, потом — от алкоголизма, потом писал песни, посвящая их Лере Германике. Уходила в прошлое и «Агата». Вадим развел какую-то непонятную Глебу общественную деятельность, обещая выкорчевать музыкальное пиратство из интернета, а Глеб качал с торрентов дискографию «The Doors». Когда сидишь в слезах и рвоте в туалете провинциального клуба, кажется, что умереть лучше всего на сцене, но ни в коем случае не во сне. Сны не для смерти… Здоровье уже не позволяло гастролировать так много и беспробудно как в юности, но иначе зарабатывать он не умел. В победу авторского права и доходы от альбомов Глеб не верил, лишь ревностно следил за количеством пиратских скачиваний «The Matrixx» и очень обижался, что их меньше, чем у почившей «Агаты». — Вадим — худший человек, которого я знал в своей жизни, — выплевывает с ненавистью Глеб. Зрители расходятся. Видео-записи утекают в социальные сети, поклонники ломают ногти о клавиатуры. Глеб засыпает… Или просыпается — он уже не может точно сказать, где граница между двумя состояниями. Вадик зол, он пытается что-то донести до брата, наклоняет голову, смотрит яростно исподлобья, откидывает с лица мешающие волосы. Глебу надоедает эта тоскливая, безнадежная и бесконечная война, совсем как наяву. Он встает, склоняется к брату, смотрит прямо в глаза и целует, запрокидывая его голову, положив одну руку на горячую, чуть влажную шею, другой — сжав волосы на затылке. Вадим неуверенно сопротивляется, Глеб пытается опрокинуть его на пол и раздеть, и у него это даже почти получается, несмотря на то, что происходящее не сон. Вадим слишком изумлён и поэтому поддается — оба оказываются на полу, Вадим лежит на спине и младший брат сидит верхом на нем. Лишь когда Глеб расстегивает его джинсы и берется рукой за член, Вадим с силой отталкивает его и смотрит ошалело, и смеется, смеется тихо и истерически. Глеб смеется в ответ, потому что это заразительно, и расфокусированно смотрит в пространство. Взгляд его, наконец, останавливается на растрепанных волосах Вадима, на его бритых висках, и Глеб пытается силой мысли скорректировать сон и вернуть прическу, которая ему всегда больше нравилась, но ничего не выходит. Мастерство управления снами теряется?.. Глеб опускается на спину, закрывает глаза и шепчет настойчиво: "Возьми и выеби меня", — но сон не слушается. Вадим уже не смеется, просто молчит — он не знает, что делать. Глеб просыпается. Отчего-то очнулся он на полу кухни в квартире Вадима. Тот сидел рядом и проверял, застегнута ли молния у него на джинсах, улыбался, а в почерневших глазах — пропасть. — Ты осознаешь, что только что сейчас делал? — наконец осторожно поинтересовался брат. Он долго перебирал разные версии, придумывал вопросы, и был рад, что нашел нужный. — А что я делал? — спросил Глеб, и Вадик выдохнул с облегчением и беспокойством, покачал головой, снова улыбнулся, а потом усилием стер свою улыбку. — Тебе надо лечиться, Глеб, ты не в себе, Глеб, — говорил он. Собеседник не слушал, вспоминая длинные вереницы снов. Розовый свет и лес до горизонта, закатное небо, ветер в ушах, Вадик в новой школьной форме, мама, черные кратеры лунных вулканов, падающие бомбы над огромными городами, кричащие от страсти и страха женщины, объятия и поцелуи Вадима, и снова небо и ветер, темные грозовые облака и оглушительный траур музыки Наймана. — Может, позвонить твоему врачу? Слышишь, Глеб, ответь! — Вадим тряс его за плечи, как не раз бывало и наяву, и во снах. Потом вдруг поцеловал глубоко и отчаянно, прижал к себе, к пугающе громко стучащему сердцу, и Глеб ощутил запах его кожи, дорогого парфюма в вырезе рубашки и лосьона после бритья на щеке. Воздух вокруг поплыл горячими волнами. Глеб отвечал на поцелуй, задыхаясь и кусая мягкие губы, прихватывая зубами нежную кожу шеи, гладя подушечками пальцев закрытые глаза. Сон был реалистичным до малейших деталей и рождал страх, не перепутал ли Глеб его с явью. Вадим оттолкнул его так же неожиданно, как до этого привлек к себе. — Потом ты проснешься и забудешь об этом, верно? — хрипло прошептал он. — Да, конечно, — согласился Глеб, уже зная, что не забудет. И не проснется. …Клиника, куда он обратился по настоянию брата, располагалась за городом на высоком холме. В ней были белые коридоры, по которым бродили молчаливые врачи и тихие, погруженные в лекарственное оцепенение, пациенты. Утром проходил медицинский осмотр, приём таблеток, завтрак и беседа с психологом. Далее — двухчасовая прогулка в окружающем больницу парке, которую Глеб старался избегать. А потом свобода и отдых: книги и телефонные разговоры, призванные заткнуть одиночество, и гитара, дарящая иллюзию, что в этих стенах и с этими лекарствами еще могут быть написаны новые песни. Окна палаты выходят на запад, и на закате подмосковный лес особенно похож на море, шумящее миллионами листьев под порывами ветра. Волны катятся одна за другой, и где-то в темнеющей синеве неба парят белые ширококрылые птицы. Иногда в гости приходит Вадим, и тогда они вместе стоят у окна, а розовый свет согревает две переплетенные ладони, лежащие на подоконнике — как тогда, в детстве. Они смотрят, как солнце опускается все ниже, пока не скрывается за кромкой деревьев на горизонте; вместе с ним исчезает и море. Глеб просыпается.