something we won't ever have

you’ll never get away when you’re running from the past*

Если бы март был человеком, наверное, у него бы были шершавые, от всё еще непрогретого воздуха, ладони и широко раскрытые, добрые глаза. С ним бы хотелось долго разговаривать о маловажном, например о популярной песне на радио сегодня, а еще о вязаных шарфах и количестве жёлтых огней на улицах вечернего Манхэттена. С лёгкой тенью под глазами от недосыпа и готовностью даже во много лет безответно подарить другому своё сердце. Чимин бы наверняка подружился с таким человеком. Определённо бы подружился. Потому что с мартом гораздо проще найти общий язык, нежели с каким-нибудь, заточенным сосульками, декабрём. И просыпаться легче. И дышать. А еще, по правде, влюбляться — так легко, что ты по началу и не замечаешь, как кожа врастает в кожу другого. Как она примеряет на себе его градусы, как прогуливается мурашками по предплечью и западает за шиворот, облизывая позвонки ранней весной. Просыпаешься только в ту секунду, когда все пути назад оказываются отрезаны, и с тебя больше нечего взять, кроме как разрешения встретить вместе вечность. Однажды Чимин возвращается из университета домой в метро, отколупывая с поручня рассыпающуюся краску. В наушниках на полной громкости поёт о небе, полном звезд Кристофер Мартин**, а маленький мальчик держит за руку маму, и свободной пишет короткими, пухлыми пальчиками на толстом стекле «хорошего дня» всем, кто когда-нибудь прочтёт. И день Чимина уже прошёл хорошо, а вечер начинается почти замечательно. Мартовская беспогодица крепко держит за плечи, и обещает, что завтра обязательно будет теплее, чем вчера. А вчера не вернётся, сколько ни зови, и это тоже, наверное, к лучшему. Чимин ощущает, как веки накрывает невидимой ладошкой. Думает: а если я вздремну, кто-нибудь разбудит меня? А если нет, куда этот поезд меня привезёт? Но сон так и не приходит. Зато тот самый мальчик улыбается ему одной, небольшой улыбкой, на которую хочется отозваться. Так что Чимин улыбается тоже, но неожиданно, совершенно случайно, совсем не тому и не так. Высокий парень с тяжёлым портфелем, до этого хмуро перелистывающий плейлист в телефоне, поднимает брови и оказывается вдруг очень красивым. Но не потому, что с большими, крепкими руками и широкой грудной клеткой, спрятанной за чёрной толстовкой. А потому, как уголки сухих губ поднимаются выше, и в чёрных глазах загорается свет, от которого мальчишка самую малость слепнет. Уже в этот момент Чимин верит, что бестолковый март пройдёт по нему своими тяжёлыми ножками, обязательно оставив на память глубокие следы и ядреный запах легких ментоловых сигарет.

***

Неделями позже, этот невесёлый парнишка расскажет о том, что в тот день крупно поругался со своим отцом, и случайная улыбка привлекательного незнакомца в вагоне поезда стала лучшей его частью. У них будет еще много часов, которые они потратят на хрустящую шелуху собственных мыслей, путаясь в чувствах, ощущениях, стирая рамочки с дат на календаре, ожидая, что в любой момент на голову упадёт чудесное озарение, что: «вот ОН, и нечего больше ждать! Хватай его и беги с ним до тех пор, пока не доберётесь до края земли, и даже на этом самом краю — прыгайте вниз, крепко держась за руки» Но никогда не бывает также просто, как хочется, чтобы было. И даже если любите оба, страх получить по сердцу пощёчину растет изо дня в день. — Можно я приглашу тебя куда-нибудь? — спрашивает Тэхён, — например, в кино? Прежде, чем Чимин собирается ответить, не думая, тот тихонько добавляет: — Можно это будет свидание? Еще на несколько одинаково глупых «можно», Чимин прикрывает его треснувшие губы ладонью, молча кивая, без единого сомнения.

***

Больше всего, Чимин влюбляется в тэхёновы мысли. Они представляют собой совершенный хаос. Разбрасываются повсюду, как пуговицы разной величины и формы, теряются, путаются между собой, а часть их и вовсе теряется навсегда. И так много, что даже записывая за ними, рискуешь исписать пальцы до мозолей. Но каждая важнее своих собственных, потому что всегда честнее любого обещания. Ещё у Тэхёна почему-то вечно холодные пальцы. И каждое утро Чимин отогревает их бумажными стаканчиками из-под кофе от Starbucks, которое сразу через дорогу от его дома. Обязательно с крошкой тёмного шоколада по контуру рисунка доброжелательного баристы, и ореховым сиропом где-то в недрах молочной пенки. — Возьми мои перчатки, — предлагает Чимин, после случайного соприкосновения с мёртвым холодом его рук. Но Тэхён отказывается, с простой и счастливой улыбкой обещая: — Мне тепло, — а после, опустив плечи и заглядывая Чимину прямо в глаза, накрывая сверху собственной тенью от полусонного солнечного света, — пока ты рядом. Чимина резко пронимает беспощадная дрожь, покрывая кожу пористыми мурашками. Временами, ему тяжело выносить тэхёновы выходки, вроде этой. — Заткнись, — жует улыбку на губах, но всё равно выдавая себя с потрохами. Тэхён хрипло смеётся, не в силах заставить себя отвернуться. Кажется, он всерьез застрял здесь, сегодня, с ним. И кажется, что как минимум до самой смерти.

***

В одном поезде, по дороге в различные пункты назначения, они разделяют на двоих наушники-капельки и высокую влажность мартовских будней. От Чимина пахнет сладко и пряно, как от свежей сдобы в печке кондитера. От Тэхёна — горькой мятой с табаком и гигантскими ожиданиями от мира. — Touch your skin, love you right. I want you, by my side, *** — английский Тэхёна такой же неуклюжий и странный, как и он сам. Но Чимину не хочется смеяться. По правде, ему хочется почти плакать от того, насколько честно и невыдумано — то, что рождается между ними в эту и следующую секунды. Игрушечный мир, что построен только для двоих, подходит идеально для того, чтобы пустить в нём свои корни и дать врасти в землю своим целям и ожиданиям. И больше не нужно хранить их до лучших дней. Самое время начать удобрять почву под ногами всем тем, что, благодаря ему, теперь ощущаешь, вроде: легкого стеснения за его восхитительный, низкий голос, поющий громко только для одного слушателя или вот эта вот робкая дрожь, проходящая по сердечным мышцам каждый раз, когда ваши коленки врезаются друг в дружку. — I have never witnessed such Beauty, — вдруг одна чиминова ладошка оказывается внутри тэхёновой, огромной, и тот целует его пальцы один за другим, наплевав на то, где они и сколько людей смотрят, — такая красота, — возвращается к языку, который легче произнести, а другому понять. Чимин розовеет до маленьких раковин ушей, пряча замок из ладоней между креслами и их бёдрами, согревая тэхёновы пальцы простым, человеческим теплом.

***

Чимин не знает с какого момента это начинается, но в один вечер Тэхён вдруг встречает его с лекций в университете, перекинув рюкзак через одно плечо, пряча ладони в кармашках гигантской джинсовой куртки. Капюшон серой толстовки защищает от ветра и взглядов прохожих. Чимин спешит поздороваться, когда Тэхён ждёт маленькой возможности забрать его пальцы за растянутым рукавом и переплести со своими, ледяными, как оставшиеся в прошедшем феврале морозы. — Поедем к тебе? — спрашивает, опустив тонкие ресницы, и тень от них на загорелом лице напоминает волшебное кружево, дотронься до которого, и оно захрустит под пальцами. Чимин не спрашивает о причине. Он просто отвечает скорое «конечно», и уводит за собой на автобусную остановку. Под их ботинками скрепит пожухлая трава, которая еще не успела переродиться заново. Сумерки накрывают крыши домов апельсиновым покрывалом, а пальцы цепляются за самое дорогое. За то, что в эту самую секунду слегка морозит чувствительную кожу ладоней, но отпустить куда страшнее, чем заработать пневмонию. — Хочешь спать со мной? — неуверенно спрашивает Чимин, прижимая к груди толстое одеяло, которое долго пылилось на нижней полке шкафа, а теперь понадобилось, чтобы укрыть этой ночью одного потерянного мальчишку. Только вот оно все равно не нужно, потому что Тэхён конечно же соглашается, и получается так, чтобы одно чиминово прохудившееся делится на двоих, а голые ноги сплетаются с ногами другого до самого утра. И просыпаясь на рёбрах Тэхёна, чиминово лицо вздымается за каждым его вдохом, и так спокойно, как не было никогда. Как никогда не мечталось.

***

У Чимина небольшая семья, но крепкая. У Тэхёна она побольше, но на сегодняшний день оказывается, что от неё почти ничего не осталось. Парень рассказывает о том, что отец пьёт много лет, и с бутылкой дружит намного больше, чем с собственными детьми. На вопросы о матери, он только поджимает тёмно-розовые губы и опускает глаза. И Чимин понимает, что ответы на вопросы закончились. Дальше ему позволено только догадываться. Но даже молчание пока скрепляет между ними ту прочную, невидимую связь, от которой слева под грудью родничками заходится сердце. И кажется, что никогда не были порознь. Или, как минимум, всегда предназначались друг для друга. С Тэхёном также просто, как дышать. Он не сложный, а отзывчивый и открытый, как пожизненное приглашение к себе под кожу, где здоровый скелет и горячая кровь, но всё те же ледяные пальцы. Первый раз, когда они накрывают там, где особенно трудно переживается холод, Чимин задерживает дыхание больше, чем на одну минуту. А затем так громко выдыхает легкие тому вовнутрь, что никогда больше не хочется дышать как-то по-другому. В кого-нибудь другого. И признаться в любви сейчас — это как будто перестать уважать эту безмолвную принадлежность другому. Потому что вам не нужны слова, но вы нужны друг другу. Так сильно, что сладко болит везде и повсюду. Нужны теперь и навсегда. Без права на выходные дни или отпуска. — Умоляю, скажи, что я первый, — задыхается Тэхён где-то по серединке идеального пробора чиминовых персиковых волос, запах которых пестрит на языке букетом прелестных, полевых цветов. Мальчик под ним ёрзает влажными ягодицами по постели, чуть выгибаясь, крепко держась за шею младшего, стачивая с неё кожицу короткими ногтями. Чувствует внутри себя горячую плоть, пульсирующую, налитую кровью и в конце концов бьющую по простате. Не сдерживает крик, пока пот мажет по обворожительным губам, смешиваясь со слюной и почти высохшими слезами. Целует мимо тэхёнового рта кажется в подбородок, и через мучительные попытки отдышаться, отвечает «да» один раз, второй, третий, и так до тех пор, пока Тэхён не находит его губы самостоятельно, прикусывая передними зубами болтливый язык. Ему нужно было знать. Ему необходимо быть уверенным в том, что никто прежде не был к Чимину ближе, чем он сейчас. Он также надеется, что, кроме него, никто больше и не будет.

***

Темной ночью, когда на Тэхёне обнаруживаются уродливые пятнышки различных оттенков синего, Чимин почти умоляет того не возвращаться в дом, где по нему пересчитывают с кулаков костяшки. И совсем не стыдно опуститься на колени, если тогда Тэхён уцелеет, останется в безопасности. С ним. — Моя мама всё ещё там, — однажды говорит юноша, в очередной раз скрывая побитое лицо под маской. И у Чимина не остается аргументов. Какая бы сильная связь между ними не была, с материнской ей не сравниться. Мальчик решает подождать еще чуть-чуть. Ещё немного. — Ты делаешь мне больно, — говорит Чимин сразу, как Тэхён показывается на его пороге, а его лицо скрыто мрачной тенью капюшона. На улице даже нет грёбанного дождя! — Тем, что разрешаешь причинять боль себе, — продолжает, выходя за порог из квартиры, чтобы поднять руки и спустить долбанный капюшон со спутанных ветром волос. — Тем, что не веришь в то, что я могу тебе помочь. Жадно трогает его щеки, нос и страшные следы побоев там, где начинает расти чёлка. Плачет ему в шею и бьёт в грудь не для того, чтобы сделать еще хуже, а потому что не знает, как еще до него достучаться. — Прошу, позволь тебе помочь.

***

Подошва у трёх месяцев весны оказывается вдруг слишком тяжёлой, и Чимин попросту не выдерживает её вес на себе одном, ведь Тэхён почти всегда не рядом, и почти никогда там, где должен быть. Чимин не в праве требовать, но весна заканчивается, а он до сих пор по самые уши в том мокром, прокуренном ментолом марте. Тэхён ускользает от него, как будто его и не было вовсе. Как будто Чимин его выдумал. И больнее всего от того, что именно «как будто», ведь не его фантазия, а только один Тэхён выбрал переживать семейную трагедию без бесплатной помощи готового ради него разбиться насмерть в напрасных попытках помочь. Первая крупная ссора переживается в конце мая. Переживается с трудом и тяжелыми последствиями, оставаясь отголосками тупой боли в висках, а на языке — каплями сухого голландского джина. Тэхён тушит сигарету о собственные пальцы, и не разберешь: то ли случайно, то ли специально, чтобы ощутить себя мусором, недостойным достойного Чимина, который все эти месяца просто желал помочь. Как старая женатая пара, они разбегаются по углам и складывают холодное оружие в ногах, ожидая, что по ту сторону баррикады вот-вот подымется белый флаг. Но его нет. И сил тоже больше нет. Зато сожалений так много, что ими можно накормить всех голодных детей стран Третьего мира. Тэхён прячет ожоги на запястьях под розовым пластырем, и даже поцелованные пеплом, они всё ещё остаются такими же холодными. Чимин перестаёт приносить кофе. Из-под земли дышат травы, жёлтые одуванчики щекочут в голые ступни, а Тэхён мёрзнет сильнее, чем зимой, и до сих пор отказывается от помощи. И в одно мгновение, Чимин перестаёт её предлагать. Потому что живой человек. А живые люди устают. Все до единого. — Больше не могу, — Чимин выставляет Тэхёна на улицу, вручив в руки последнюю коробку с остатками его личных вещей: парочкой банных полотенец, спортивными штанами от Пумы, оранжевой зубной щёткой и шестью застиранными серыми футболками, которые когда-то идеально прикрывали чиминово обнажённое тело после нескольких часов беспрерывного занятия любовью. — Если тебе нравится оставаться поломанным — ради Бога. Но я не хочу больше биться в закрытые двери. Ты ничего не рассказываешь. Появляешься, когда тебе вздумается. А затем оставляешь, как какую-нибудь шлюху, разве что без чаевых за полученное удовлетворение. Так что уходи, пока у меня еще есть силы тебя отпустить. Пожалуйста. И Тэхён уходит. Но не потому, что хочет этого, а потому, что никогда не хотел их такими: переломанными, доведёнными до точки кипения, и всего в одном шаге от точки невозврата, полными пустых надежд и уставшими от долгой борьбы за отношения, которые стали обузой. Уговаривая себя не поворачиваться на закрытую дверь, Тэхён понятия не имеет, как исхудавшая спина скатывается по стенке в ванной, после того, как зеркало трескается по центру от брошенных в него ключей от квартиры, совсем недавно принадлежащих любви всей его жизни. Чимин кусает себя за руку, чтобы вытоптать под горлом нестерпимую жажду вырыдать душу. Ему страшно от того, как сильно болит. И кажется, что уже никогда не перестанет гореть изнутри, потому что, когда от тебя откромсали половину — недостаточно никакого времени и пластыря с зелёнкой. Недостаточно ничего, кроме того, которому, кажется, что плевать. Зеркало крошится в раковину. По осколкам стекла больше нельзя собрать что-то цельное. Также и с Чимином.

***

Ошибки совершаются не для того, чтобы избавить себя будущего от их совершения. Они получаются, потому что люди неидеальны.  — Хён… С самого начала, Тэхён никогда не относился к Чимину, как к старшему. Только как к равному, ведь они одинаковые, сколько отличий в них не найди. Но теперь, пальцы отбивают барабанную дрожь по корпусу мобильного телефона, пытаясь не выронить его из скользких пальцев, по которым течёт густая, еще тёплая кровь. И Тэхён бы хотел, чтобы она была его, но это не так. — Хён, — повторяет, пачкая волосы в тёмно-красном, — мне нужно тебя увидеть. На том конце сладкий голос, преисполненный ожидания, вещает:  — Здравствуйте. Это Пак Чимин. Мне жаль, что я не могу сейчас ответить на звонок. Оставьте, пожалуйста, сообщение, и я обязательно перезвоню позже. Спасибо и хорошего дня! — Что я натворил, Чимин-и? — бьётся лбом о колено, хныча в динамик, становясь вдруг совсем мелким, ничтожным. Таким, каким всегда себя чувствовал. Недостойным кого-то, вроде Чимина. Недостойным даже одного его чертовски мягкого волоска с головы. — Мне так жаль. Так сильно жаль, что обидел тебя. Я люблю тебя. Больше всего на свете, малыш. Клянусь, больше всего на свете… Чимин возвращается домой, выдыхая сразу в коридоре лето с его душными и приторно-сладкими ароматами сирени и ванильного мороженого на руках каждого школьника. Выбрасывает сумку на диван, и хлопает себя по карманам в поисках телефона. Три оставленных голосовых сообщения от контакта, при упоминании которого до сих пор пересыхает в горле. Чимин включает громкую связь и застывает на месте, стоит до боли любимому голосу позвать его по имени. «… клянусь, больше всего на свете. И я так боялся сделать тебе больно правдой, что перестал замечать, как причиняю её своим молчанием. Не прощай меня, пожалуйста. Я никогда не буду стоить…» Первое сообщение прерывается вместе с сердцебиением мальчика, забравшегося на подушки дивана с коленками, прижимая их груди так сильно, почти до невозможного тесно. Включает второе, попадая по нужной кнопке с третьего раза. «… никогда не буду стоить твоего прощения. И тебя… Господи, я не знаю, как мог жить без тебя всю свою жизнь! Ты поднял меня с колен и дал так много. Так много, Чимин-и, и я никогда не смогу вернуть тебе даже половины. А как бы хотел подарить тебе весь мир. Исполнить каждое твое желание. Построить вместе дом, о котором ты рассказывал после нашей первой ночи, каждую секунду которой я вспоминаю до сих пор. У меня было всё, пока ты был рядом. Пока ты был рядом…» Чимин не уверен, что хочет слышать последнее, потому что ему уже нечем дышать. Но опустошённая душа так сильно изголодалась по этому голосу, что остановиться не кажется возможным. Даже если это окончательно добьёт его в конце. «… я хотел быть лучше, понимаешь? И мне, правда, начинало казаться, что у меня получается. Но ты такой… ты стоишь всего, а я ничего не смог тебе дать, кроме ночей, когда ты плакал, потому что я законченный эгоист. Потому что меня не научили доверять другим. Потому что мой дерьмовый отец вырастил такого же дерьмового меня. И я убил его. И страшнее всего то, что мне не жаль. Мне только жаль, что я тебя больше не обниму, не поцелую, не проснусь рядом с тобой на одной постели. Вот такой я человек, малыш. Так что не смей меня прощать. Не вздумай…» Дальше слышны одни помехи, а Чимин после «я убил его» перестает слышать даже собственные рыдания. Это как какой-то сбывшийся кошмар, но слишком жестокий, чтобы в него поверить. Мальчик едва не падает на пол, когда мобильник подскакивает на ладони от входящего вызова. Вытирая под носом блестящую влагу, он принимает звонок, прикладывая телефон к самому уху, не замечая, что номер вызывающего абонента не определяется в его контактах. — Пак Чимин? — уважительным, но чертовки построенным голосом диктуют ему с того конца. — Вам знаком Ким Тэхён? — после едва понимаемого положительного ответа, сухо произносимого через побелевшие, полные губы мальчишки, этот отвратительный голос робота говорит за шорохом шумных чиминовых мыслей, — мне очень жаль Вам это сообщать, но…