О родительском внимании.

      В воздухе, то появляясь, то растворяясь черной легкой дымкой, кажется, пропитанной неизвестной приятной вонью, вырисовывается расплывчатая едкая улыбка. Она не отличается особым шармом и привлекательностью, но что-то в ней есть такое, не назвать притягательным, скорее отталкивающим, но колко и едва цепляющим до противной рези. Такую острую боль, что клубится от дымки в носу, сложно описать, но если попробуешь, то со слезящимися глазами и неким едким осадком на душе скажешь: режут проволокой! Причем ржавой, каленой, тонкой.       Непримечательное облако не увиденное, пожалуй, никем из серой толпы человеческих муравьев, медленно и величаво кружит между антенн, огибает одну крышу за одной и, мягко скользя по стенам домов, опускается-таки на тротуар. Из дымки, наконец, показываются глаза, сменяя собой улыбку, и существо оглядывается по сторонам, звучно хлопая огромными тяжелыми ресницами. Где-то в этом не то хищном, не то элегантном взгляде истерично бьется огонек неистовой страсти и абсолютно детского любопытства. Едва коснувшись земли, поволока слегка рассеивается, черные клубы вьются, то и дело принимая очертания то ли плаща, то ли платья. Мимо пробегает девушка, звонко стуча по асфальту каблуками, размахивает тонкими руками, что едва придерживают насаженную на столь же хрупкое плечо, и существо, чуть согнувшись, провожает красавицу взглядом. Вместо глаз на мнимом лице возникает нос, небольшой, совсем обычный. Принюхивается. Ноздри раздуваются, черный дым вырывается из них струей, когда существо будто выдыхает. И, цокая растворяющимися в воздухе туфлями, облако несется по полупустым улочкам, пропитанным солнечным светом, грязью и весенней сочностью.       Проскальзывая один дом за другим, тень останавливается возле баскетбольной площадки, где так звонко и четко чеканит мяч. Не желая выныривать из-за угла, существо вываливается всем своим содержимым, тут же обволакивая клубами каждого игрока и задерживаясь возле одного. - Изуки Шун? - приоткрываются пухлые губы, оголяя до омерзительного скрежета белоснежные, как снег в поле, зубы. Из приоткрытых уст вырывается тихое шипение, заставляющее мальчика вздрогнуть. Он старается не замечать черное облако, скрывая от сокомандников, таких же мальчишек, морозящий холодок и мелкую рябь мурашек по хребту. - Негоже быть трусом, ведь так? - еще ближе, закутывая и без того напуганного игрока в дымовое одеяло, нависает тень и поет на ухо, как шаль, опадая на юные плечи.       Шуну было всего 4, когда мать, поглаживая раздувшийся живот, оповестила сына о пополнении семьи еще одним ребенком. - А сестренке понравится мой суп? - горели глаза малыша. - Сестренка? - встрепенулась тень, резко отрываясь от уха Изуки. - Да, мама так сказала. - А ты не боишься, что родители перестанут тебя любить? - лепетали переполненные дымом губы, изрыгая все новую желчь. Месяц спустя на свет появилась чудесная девочка. Хлопая ресничками и смеясь ото всего подряд, как сумасшедшая, она размахивала руками, задорно хлопала в ладоши и верещала, словно незатыкающиеся воробьи. - Можно мне с ней поиграть, ока-сан? - "Покажи, что ты заботливый" - подсказывало существо, вгоняя черные нити в руки Изуки и челюсть, заставляя последнюю двигаться, а язык, уверенно заплетаясь, то прилипать к небу, то опускаться на законное место, заставляя мальчика говорить и тянуть руки к младшей. И вот, отосланный в свою комнату, мальчик сидел на ступенях, через перила высматривая, как мама щекочет малышку, прилипая губами к пухлому животику. - Моя вкусненькая ягодка! - раздавалось из гостиной. - Так бы и съела! - Посмотри, что я нарисовал, ото-сан? - протянул Шун листок отцу. Мужчина, косо взглянув, отвернулся обратно к дочери, что-то бурча под нос и отправляя сына обратно в комнату.       Уже несколько месяцев никто не обращал внимания на Шуна,продолжая сюсюкаться с малышкой. "Моя вкусная ягодка!" - кричали одни изо дня в день, "Так бы и съел!" - вторили другие. Кто бы ни приходил в гости, закрывал глаза на выкрутасы единственного сына в семье, с которого, казалось бы, не так давно подкармливал конфетами, и считал своим долгом потискать младшую, покусать за пяточки, подуть в пузико, чтобы вызвать заразительный смех. В центре всеобщего внимания была эта до омерзения очаровательная кроха. - Мы приготовим им суп, - клацкая длинными ногтями, дымка обвилась вокруг мальчика и, плотно сжимая крошечные руки и ноги, повела того в соседнюю комнату. Кроватка сестры стояла прямо у окна, - какой-то врач посоветовал уместить ее именно туда - поблескивающая под фонарным светом, так активно проскальзывающим сквозь закрытые шторы. Девочка тут же оживилась. Тихо вякая, она улыбалась и дергала крошечными согнутыми ручками и ножками. Малюсенькие пальцы то сжимались в кулачки, то тянулись к брату, то и дело норовя того ущипнуть. Запрыгнуть в кроватку, преодолевая такую преграду, как низкие перила, не составило труда. - Сначала сделаем так, чтобы родители не узнали о сюрпризе, - пропела дымка. Темные клубы сковали руки Шуна, и он, вознеся кухонный молоток для мяса над головой, опустил его вниз. Раздался хлюпающий шлепок, за ним еще один, и еще. - Ушла по-английски, - выдавил Изуки, безвольно двигая челюстью и языком. Спрыгнув на пол, Шун вытер испачканную щеку и направился на кухню за ножом. - Сколько бы родители ни кричали, они не могли найти свою маленькую дочь. А сын позвал всех с кухни попробовать суп, что он приготовил, - закончил рассказ Изуки. Всматриваясь в испуганные глаза младшей сестры, что сама попросила рассказать страшилку, Шун уяснил для себя одну вещь: больше он никогда не будет рассказывать страшилки на ночь младшей.       Черная зависть, витая вокруг парня, мягко уложила руки ему на лицо, искажая рот в ядовитой усмешке, и, поднимая тело Шуна с кровати, вывела его прочь из комнаты, тихо закрывая дверь и едва слышно хихикая. Последние клубы дыма исчезли, стоило вице-капитану скрыться у себя в комнате.