Победа

Ацуши поджал губы в тонкую полоску и сжал маленькие ладони в кулак, пытаясь успокоиться, не выдать тот страх, который провел ледяными пальцами по плечам, сомкнув их на шее. Мужчина блекло улыбнулся, не сводя алых глаз с мальчишки — ободранного, в синяках и ранах, но пытающегося не проиграть, не отвести взгляда. Словно интуитивно, но понимал — если он это сделает, его убьют. Без жалости, без раздумий. Уничтожат в тот же миг, превратят в кучку бесполезного пепла… И никто не пойдет его искать. Кому нужны сбежавшие детдомовцы? Фёдор прикусил большой палец, окинув ребенка взглядом еще раз, с чуть более заметным интересом, кой Накаджима смог все-таки распознать в безразличных глазах. Глазах, похожих на черные дыры — затягивающие, туманящие разум, обещающие: «уничтожим быстро, ты почти не заметишь». Ацуши почти согласен на это. — Меня зовут Фёдор Достоевский, — мужчина чуть щурится, склонив голову набок. Накаджима делает незаметный шаг назад, вздрагивая, когда на него наваливается чужая аура: мощная, пугающая, туманом расползающаяся по узкому переулку… Как он. Фёдор усмехается почти незаметно, беззлобно, и протягивает Накаджиме руку. — И ты пойдешь со мной. Не вопрос — приказ. Чистый, без сомнений, но не давящий. Он словно мягко подталкивал вперед, тихо шепча на ухо: «ступай же вперед». И Ацуши, тихо сглотнув, делает шаг, протягивая свою ладонь в ответ.

Никому.

***

Ацуши снятся странные сны с самого прибытия в Мертвый дом. Тигр ложится почти под полночь, в свете маленькой свечи на тумбочке, и не может сомкнуть глаз: лежит смирно, смотрит в потолок и видит причудливый танец теней. И прислушивается к тишине, прерываемой лишь негромким дыханием Накаджимы. Он не понимает — спит он или все наяву, но, прикрыв глаза, мальчишка вздрагивает. Над ухом, будто специально, звучит чужой смех. И голос что-то шепчет — быстро, разгорячено, беззаботно, чуть задиристо. Ацуши не слышит, что именно, но голос говорит и говорит. И перед глазами — образ расплывчатый, нечеткий. Он понимает только одно — у человека длинный светлый плащ, песочный можно сказать. Он высокий... И волосы темные, волнистые. А за ним — еще и еще. Люди-силуэты окружали его, смеялись и говорили-говорили-говорили. Даже обнимали, навалившись сзади, что-то выкрикивая. Ацуши страшно. Он не понимает, что происходит. Он не понимает, почему вторит им — отвечает так же, смеется почти громче всех и неуклюже извиняется (с трудом, но он смог разобрать это по интонации). Ацуши разучили извиняться и чувствовать вину. Липкая жидкость на пальцах — способ защиты, Фёдор-сан так говорит. Ацуши хочет защитить свою семью — Мертвый дом с его странной атмосферой. Даже ту девчонку, которая все время кричит на него, но непременно помогает с ранами. Ацуши сжимает в руках одеяло и резко просыпается, стоит услышать тихий скрип половиц. Накаджима резко поворачивает голову, и Достоевский пытается не усмехаться слишком явно. Золотые глаза тигра смотрят внимательно, каждый жест может быть рассчитан, как опасность. Нападет, но не убьет — Ацуши слишком благодарен, слишком привязан. И Фёдор не посмеет поднять на него руку. Потому что еще нужен. Пока нужен. Фёдор садится на край кровати, следит за Накаджимой, наблюдает, не прикрываясь. Тигр принюхивается, а после осторожно подкрадывается ближе. Достоевский понимает — это не Ацуши, тигр, тот самый, что приходит ему в кошмарах… И это даже хорошо. Тигр делает все, чтобы защитить Ацуши. Ацуши же сделает все, чтобы защитить его. Тигр неуверенно кладет голову на колени Фёдора. Мужчина гладит парнишку по волосам и ухмыляется, когда он прикрывает глаза. Фёдор победил.

***

Накаджиме Ацуши восемнадцать. Он перестал бояться чего-то неизвестного, смерти и людей. За ним тянется шлейф из алой крови и костей. Он поджимает губы в тонкую полоску, стирая с щеки капли крови и повторяет про себя, как мантру: «это ради Фёдора-сан, это ради Фёдора-сан…» Ну, правда, ради кого еще? Точно не себя. Ацуши громко вздыхает, поднимая усталый взор на Достоевского, когда на голову падает плащ. Накаджима улыбается, кивнув мужчине, укутываясь в плащ, хоть становится слишком жарко. Ацуши Накаджиме восемнадцать. И Фёдор Достоевский — единственный, кто видит в нем того ребенка. Ребенка, что желал жить всеми фибрами души, неуклюжего и неловкого. Ацуши не против. Они уходят из амбара около моря вместе, из амбара — с пятнадцатью трупами, с океаном чужой крови. Перепачканной в ней одеждой, кою почти не скрывал плащ. Единственное, что чувствует — это спокойствие, которое исходит от мужчины. Чужая рука на плече, кривая, но одобряющая усмешка — лучше тысячи слов. И Ацуши лишь на секунду поворачивает голову назад, услышав громкий смех и разговор. Желто-фиолетовые глаза встречаются с карими, и сердце падает куда-то в пятки. Парень улыбается ему, и Накаджима резко отворачивает голову, проклиная себя. Лишь на мгновение, на жалкое мгновение!.. Но он захотел вырваться, подбежать к ним. Улыбнуться от всей души, сказать несчастное «Давно не виделись!..» Глупости. Это всего лишь глупости. И это желание, мысль — а ведь эта компания так похожа на те силуэты. Ацуши опускает взгляд на асфальт, не замечая усмешки мужчины. Фёдор победил. Окончательно.