На кусочки

      Я разрываюсь между тобой и семьёй, между тобой и работой, между тобой и друзьями. Я уже давно не вижу своего отражения, ведь поворачиваясь к зеркалу, я наблюдаю там лишь тебя. Твоё счастливое лицо, что, блять, уже снится по ночам, от чего я подрываюсь чуть ли не с криком. Вижу всё такого же высокого, худого придурка, с огромной коллекцией браслетов на руках, с дорогим парфюмом и в идеально, мать её, выглаженной рубашке, как обычно, на два размера больше. Холодный цвет моих глаз никогда не сравнится с теплотой твоих, я бы хотел перенять эту летнюю зелень, заменить эти ледянящие душу глаза и наконец почувствовать дуновение тёплого ветра. Знаешь, я был бы счастлив этому, ведь, не смотря на всю мою ненависть, я так же сильно люблю тебя и твои глаза. Многие сравнивают их с лесом, какой-то, блять, чащей, а я, как бы странно это не звучало, могу сравнить их с двумя чашками мятного чая. Им я всегда отпаиваю тебя, когда вы ссоритесь.       Почему ты приходишь ко мне? Я твой самый близкий друг? Или мой чай тебе кажется более успокаивающим, чем у Димы? Ты даже не понимаешь, что каждая фраза о ней приносит мне нестерпимую боль, Антон.       Я старательно подбираю слова утешения, успокаиваю, обнимая за плечи, при этом разваливаясь на части, чувствуя твои руки на своей спине. А ты шепчешь её имя мне на ухо, отчего глаза наполняются слезами, но я вытираю их рукавами, не желая показывать тебе свои чувства. Ни к чему.       Прошло столько времени, Антон, потрачено столько нервных клеток, я столько раз, блять, умирал, когда видел тебя с ней. Но я всё так же остаюсь незамеченным. Я всё так же остаюсь для тебя пустым местом, лишь каким-то жалким подобием друга. Тем, к кому можно прийти в любое время и взволить на него гору проблем.       Моя улыбка уже давно потеряла искренность, она наполнена фальшью и, скорее всего, напоминает звериный оскал. В моих глазах больше нет той теплоты, того бушующего моря, как ты сам назвал их однажды. Мои движения скованные, неестественные и жутко медленные, что, конечно же, не укрылось от посторонних глаз. Все спрашивали, волновались, нервничали, требовали объяснений, но я всё также продолжал говорить, что я в порядке. Я лгал. Чёрт возьми, конечно же я лгал, доказывая всем, что всё хорошо, выдавливая улыбку, тем самым пытаясь успокоить. Знаешь, а мне верили. Даже Матвиенко.       Моя жена уже давно обзавелась любовником, который одаривает её подарками. Я давно заметил это, и я, конечно, ни в чём её не виню, ведь, если подумать, я первый изменил ей. Я полюбил другого человека, полюбил до беспамятства, разрушив нахер то, что мы называли семьёй.       Я предал тебя, родная, предал дочь, которая каждый вечер спрашивает «где папа?». Но я не вернусь.

***

      Сегодня прошли ещё одни съёмки, на которые, что неудивительно, пришла Ира, твоя возлюбленная. Она, казалось, смеялась громче всех, аплодировала, на что ты мило отвечал ей улыбкой. А в перерывах вы страстно целовались за кулисами, что, к сожалению, не укрылось от моих глаз. Ты смущённо улыбнулся мне и отвёл взгляд, а она скромно засмеялась, спрятав лицо где-то у тебя в шее. А я… А что я? Я сдавленно ответил на улыбку, часто задышав, надеясь на то, что кислород кончится.       Выбежав на улицу, я сразу же достал сигареты, заполняя лёгкие едким дымом. Знаешь, я курю такие же сигареты, что и ты, воображая себе твоё присутствие.       Уже почти докурив, чувствую чужую руку на своём плече. Я без сомнения могу сказать, что это ты, Антон. Я улавливаю твой одеколон, который, скорее всего, подарила Ирина, ведь раньше ты пользовался другими. Более мягкими, с нотками кофе и ванили. Хм, странное сочетание, но такое любимое. Я помню точное название тех духов, потому что сейчас пользуюсь такими же. Я неосознанно копирую тебя.       — Давно куришь? Это вредно, — произносишь ты немного уставшим голосом.       — Кто бы говорил, Шаст.       — Бросал бы ты это дело, Сень, — ты отбираешь у меня сигарету, пользуешься моей возможностью сделать последнюю затяжку, а после выкидываешь её в ближайшую лужу. Я смотрю на тебя с недовольством, но всё же не сдерживаю улыбку и бросаю нелепое «спасибо».       — Херово выглядишь, — замечашь ты, пробежавшись взглядом по моему лицу. И что, правда, ты открыл глаза? — случилось что-то?       — Нет, просто не высыпаюсь.       — Ладно, поверю, — кто бы сомневался, — слушай, у меня к тебе разговор есть. Как думаешь, если я сейчас Ире предложение сделаю, то не слишком быстро получится? — моё сердце пропускает удар, а потом отдаёт ноющей болью. Ну и за что ты так со мной? Ты продолжаешь что-то говорить, при этом улыбаясь во все тридцать два. Мои плечи невольно опускаются, а лицо больше не выражает ничего. Кажется, что глаза меняют оттенок. Нет, не на зелёный. Радужка будто заполняется серым цветом, слегка отдавая синевой. Я ничего не чувствую.       — Ну что? Как думаешь?       — Да пошёл ты, Шастун.       — Не понял.       — Давай оставим эту тему, — я взмахиваю ладонью, смутно надеясь, что это было похоже на прощание.       Съёмки окончены. Я вваливаюсь в квартиру, совершенно не заботясь о том, что надо бы разуться. Достаю какую-то бутылку виски и делаю приличный глоток. Горло сразу же обжигает, и я болезненно стискиваю зубы, но даже не думаю о том, чтобы остановиться.       — Как ты там, сука?! Хорошо с ней, да? — кричу во весь голос, не замечая, что по лицу уже давно текут слёзы, — Ненавижу!       Ещё несколько глотков, и бутылка с характерным звуком разбивается об пол. Где-то внутри, пару часов назад, так же разбилось моё сердце.

***

Внутри меня пусто, И к черту ваших бабочек в животе. Я ничего не чувствую. Чего советую и тебе. Сбереги свои нервные клетки, Лишь они не восстанавливаются. Я закинусь таблетками. Нет, пока просто балуюсь.