Бездна взывает к бездне

      — Так, — протянул Джон, заглядывая в уже пустую кружку, где раньше был чай, — снова твой брат и его личная жизнь, да?       Почему он просто не может наслаждаться спокойным времяпровождением в кафешке с таким крутым парнем как ты? Почему для него так важна причина вашего внезапного воссоединения под крышей этой типичной забегаловки? Тебе нужно перестать задавать вопросы, как и ему. Ты вздохнул, роняя подбородок на ладонь.       — Может тебе стоит пройти кастинг в одну из тех отсосных программ про экстрасенсов, Эгберт? Потому что да, не успел я зайти в квартиру, как сразу же пулей вылетел.       Споткнувшись об армейские сапоги Инглиша в придачу.       Господи, Дирк ведь уже давно не школьник, неужели так сложно отправить хотя бы одно сообщение о том, чтобы ты даже не тратил время на поездку от университета до вашей с братом квартиры, а сразу позвал Джона куда-нибудь.       — Не так уж и сложно было догадаться, — он тихо хохотнул в кулак. — Хотя бы раз в неделю ты тащишь меня сюда по известному поводу.       Да, из-за стонов брата из его комнаты. Из вашей комнаты вообще-то, в конце концов квартира равно принадлежала как ему, так и тебе. Но старший самовольно решил, что раз на единственной кровати в доме спит он, то и локация с этой самой кроватью принадлежит ему, а Дейв в ней лишь случайный гость. Бесплатная салфетка оказалась отличной вещью для вымещения злости, и ты как бы ненавязчиво комкал бедняжку, царапая ее ногтями.       Квартира маленькая, но вы продолжали ютиться в ней, даже несмотря на вот такие часто случающиеся неудобные ситуации. Иногда у тебя в голове мелькала мысль об отмщении поруганного достоинства — притащить в дом кого-нибудь, с кем можно громко переспать. Но ты был пленен лишь одним задротом, а он…       — Чел, тебе ведь напутали и принесли без сахара? — он кивнул на нетронутую кружку возле тебя.       — Что ж, да, самой сладкой штучкой в радиусе метра здесь являешься только…       — Я возьму, да?       …Самый невинный и глупый парень, который тебе только встречался. С довольной улыбкой он утянул с твоей половины стола кружку чуть подостывшего чая.       Наверное, он понравился тебе с первой же пары по матанализу в университете, куда вам обоим посчастливилось поступить, когда наклонился к тебе и спросил «тут не занято?» и получил в ответ «только не для тебя, детка». А он лишь растянул губы в своей глупой улыбке, и передние резцы мелькнули для тебя, как показалось тогда, белым флагом. Но на все твои профессиональные подкаты и искусные манипуляции симпатичный одногруппник отвечал все той же улыбочкой, не ведясь абсолютно ни на что. И, может быть, это тоже было одной из тех черт, что заинтересовали тебя в нем.       Джон пил твой чай, прикрыв глаза, демонстрируя слишком длинные для парня черные-черные ресницы, которыми он так любит махать на твои провокационные вопросы.       Вернулся домой ты уже под вечер. Сапоги Джейка не встретили тебя на пороге и ты спокойно миновал прихожую, не слишком ласково стянув потрёпанные кеды с ног.       — Сап, малой.       Дирк нашелся в полулежачем положении на диване с геймпадом в руках, на экране телека очередной стелс-экшн с графоном на пределе возможностей вашей приставки.       — Не остался на ночь? — спросил ты брата, заглядывая в холодильник за пакетом сока.       — К всеобщей печали должен сообщить, что я сегодня сплю с Кэлом. Джейку завтра на работу, он и сегодня-то еле вырвался.       — И ты, конечно же, сразу оседлал его. Я уже говорил тебе, чтобы ты предупреждал меня.       — Я забыл.       Наполнив яблочным соком высокий стеклянный стакан, ты направился к своему компу мимо дивана, слегка пнув свисающую ногу старшего.       — Пиздеть мне не надо, ты бы не забыл даже цвет тех трусов, которые я вчера надевал.       По лицу брата скользнула самодовольная ухмылка, пока он, не отрываясь, наблюдал за происходящим на экране и долбил по кнопкам в одних только ему известных комбинациях.       — Серые.       Ох, да пошел ты.       Добрался до компа, ткнул пальцем ноги по кнопке пуска и глотнул кисло-сладкого сока, пока логотип известной операционной системы собирался по частям в один четырехугольник.       — Я позвал Джона к себе в пятницу. Никуда тебя не выгоняю, но лучше бы ты, конечно, свалил.       — Предпримешь очередную попытку захвата неприступной крепости? С текущей шкалой лояльности и выраженным числовым коэффициентом твоих возможностей могу посоветовать только пойти и помолиться.       — Твоя поддержка как всегда очень кстати, — пробубнил ты, снимая кофту. — Просто, не знаю, возьми Джейка и сходите куда-нибудь. У него же в вечер пятницы уже выходной? Выберетесь хоть разок на свиданку.       — В моих планах на пятницу стоит множество чрезвычайно важных дел, и «замерзнуть в ноль градусов» там нет, — он прервался на секунду, — как и нет внезапно появившейся у меня склонности к романтическим прогулкам под луной.       — Тебе может оно и не надо, а вдруг Джейк хочет чего-то кроме секса.       С дивана вверх красочно поднялась рука с оттопыренным средним пальцем. Ну конечно же.       Шел второй час скучного и монотонного рассказа лектора о свойствах системы Лоренца. Эгберт старательно конспектировал все, что профессор писал маркером на доске и делал какие-то свои пометки, выделяя их цветной пастой как сноску. Глядя в его тетрадь, ты запоминал больше, чем слушая то же самое от мужика за кафедрой.       От скуки сам ты выводил в тетради только графики, соседствующие с рисунками ручкой.       — Чиркай в своей тетради, не в моей! — быстро прошептал парень.       Но ты уже с улыбкой делал последние штрихи в любовно выведенном хуйце на полях тетради Джона и хрен бы тебе помешали его попытки выдернуть листы из-под твоей руки.       — Боже, ну конечно же, что еще ты мог нарисовать.       — Что ты имеешь против членов, чувак?       Да они сами просятся чтобы их продемонстрировали этому миру на бумаге, серьезно. Что еще может первым придти в голову, когда занес ручку над листом с целью нарисовать что-то простое, но несущее смысл? Три легких, не требующих высокого скилла рисования, движения и готово.       — Это для тебя что-то значит? — повернул голову Джон.       — Чего?       — Знаешь, Дейв, психологи утверждают, что то, что рисуют люди, с первого взгляда бездумно и совершенно не придавая этому какой-либо смысл, на самом деле для них что-то да значит.       — Ну и?       — Сложи два и два. На подсознательном уровне у тебя есть потребность в, — он тыкает даже не пальцем, кончиком карандаша в нарисованный член, — этом. Ты гей?       — А ты?       Он посмотрел на тебя как на внезапно подскочившего продавца-консультанта.       — С чего бы, это ведь ты нарисовал, а не я.       — Но тетрадь-то твоя, — улыбка сама пересекла губы.       Джон смешно задохнулся возмущением, глотая воздух, чтобы выпалить какую-нибудь контраргументацию, которая ооох, пригвоздила бы тебя к этому же месту, но…       — Мистер Эгберт, — внезапно сменил пластинку математик, — если вы разбираетесь в динамических системах лучше меня, что, я думаю, вы и доказывали Страйдеру, то попрошу за кафедру на мое место.       Он моментально выпрямился как струна, выпучив глаза вперед, но было уже слишком поздно. Ты тихо посмеялся, пригнувшись к столешнице.       — Нет, профессор, извините.       — Спасибо, — с издевкой поблагодарил мужчина, вернувшись к лекции.       Ты соврешь, если скажешь, что не считал дни до этой пятницы. Вы прошлись по всем пунктами твоего списка. Сходили в кино на тот самый фильм, который задрот так долго ждал, вместе заглянули в супермаркет, и ты ответил на вопрос кассирши «вам вместе?» ироничное «да, мы вместе» (за что словил подзатыльник), и, в конце концов, усталые и вымотанные ввалились в твою квартиру.       Все шло четко по плану — Дирк действительно вдруг проникся братскими чувствами и сопереживанием, широкой рукой оставляя жилплощадь в твое пользование. Не забыл, конечно же, и бросить парочку двусмысленных фраз, прежде чем уйти и оставить своего братишку наедине с лохматым пареньком, иначе не был бы Дирком Страйдером.       Вы знаете что такое любовь? Для тебя, например, это терпеть как постепенно отекает плечо, вся правая рука и даже бедро, потому что одному Джону Эгберту посчастливилось схватить приступ нарколепсии и вырубиться посреди фильма. Но не двигаться, потому что можно потревожить его сон. Ты выключаешь телевизор, хотя фильм до сих пор идет. Какая-то плохо продуманная научная фантастика с любовной линией, которую ты предсказал еще в самом начале, — типичный выбор Джона.       Гостиная еще залита таким приятным и теплым вечерним светом, делающим все вещи мягкими. Медленно поднимаешь руку и дотрагиваешься до его щеки. Тоже мягкой и теплой, как этот ласкающий свет. Темные волосы попадали на лицо, и ты осторожно поднимаешь очки, используя их как своеобразный ободок.       — Ммхх, Дейв? — разбудил все-таки.       Он с трудом разлепляет глаза, хмурится, бегает взглядом, наверное, ничего не видя. Затем тянется к голове, нащупывает очки и успокаивается.       — А фильм уже закончился?       — Ага, точно. Ты отрубился на половине.       — Вот же, — зевает в ладонь, — зараза. Извини, что заснул на тебе, я просто…       — …Да ничего.       — …так хотел спать.       Он поднимает голову, смотря на тебя большими синими глазами, и будь вы оба в таком же хреновом кино, которое ты на самом деле даже и не хотел досматривать, то сейчас бы заиграла медленная и звучная фортепианная партия. Потому что, кажется, ты поймал момент. И пока ты медленно наклоняешься к нему, сам себя же подгоняешь «давай же, пока он здесь».       Джон не двигается, кажется, даже не дышит. Несколько секунд ты просто наслаждаешься ощущением его теплых губ на твоих, словно заранее знаешь, что этот миг ты должен запомнить на всю свою жизнь.       А затем он толкает тебя в грудь.       — Господи, Дейв!       Ты лежишь на другой половине дивана, словно раненый солдат с пулей в груди, и смотришь в потолок. Ты не хочешь смотреть ему в глаза сейчас.       — Ты правда, — какой-то задушенный вздох, — сделал это… Не могу поверить.       — Прости?       Пожалуйста, даруйте рядовому Страйдеру милостивую смерть, потому что он не хочет слушать то, что сейчас будут говорить.       — Я… не гей, ты же знаешь. Мне нужно было прекратить это раньше, Господи. И все эти прогулки, и все эти слова, все это… Ты мой друг, я не мог просто бросить тебя, когда ты начал проявлять интерес, я…       Рана болит все сильнее, и ты ждешь военно-полевого врача лишь за дозой морфина, которая сделала бы твою смерть не такой мучительной.       — Я не могу принять твои чувства.       Это правда больно.       Дирк вернулся ровно по часам около двух дня.       Эгберт же ушел еще утром, о чем громко уведомил, но ты лишь брякнул вялое «ага», даже не выглянув из кухни. Отвлечься на игру было плохой идеей, равно как и было плохой идеей ВСЕ то, что ты планировал и делал до этого дня. Пальцы двигались вяло, и ты не успевал должно реагировать на противников, проебываясь раз за разом.       В дверях слышался только шорох, но перед глазами ты ясно видел каждое движение брата. Видел даже как он расслабленно идет к дивану, пока одна рука не опустилась тебе на макушку.       — Ну и как все прошло, малой? — холодная после улицы ладонь встрепала волосы. — Мне приготовиться к долгому рассказу о том какой же Эгберт на самом деле альфовый, либо же было наоборот?       Ты не нашел в себе сил ответить. Просто красочно спрыгнул персонажем с обрыва локации. «Игра окончена», — могильным тоном сообщил встроенный мужской голос. Рука Дирка остановилась.       Больше это имя не было произнесено в вашей квартире.       Выходные прошли мимо тебя. Ты провел все это время в перебежках между диваном и балконом, куда выходил покурить. За эти два дня ты сжег полторы пачки, и Дирк даже не попытался провести с тобой воспитательную беседу, коими в любой другой день одаривал тебя, только заметив в руках зажигалку. «Это когда-нибудь убьет тебя, Дейв». Было бы кстати.       Когда ты сжигал очередную сигарету, меланхолично вглядываясь в огоньки горящих окон далеких многоэтажек, услышал приглушенный хлопок входной двери. Спустя минуту балконная дверь отворилась, и к тебе вышел брат.       — Простынешь, — набросил на плечи плед.       Ожидание, что этим заботливым жестом он и ограничится, развеивается, когда старший опирается о перила рядом. Ты поправляешь плед, укрываясь им как плащом, не сводя с него глаз. Дирк какой-то не такой, уж тебе, видевшему за свою жизнь всю палитру его обличий, это понятно прежде всего. Что-то надломленное было в его поджатых губах и опущенной голове.       — Что-то…?       — Случилось.       Разговор получается длинною в три сигареты. Ты хочешь хреново пошутить про злой рок, нависший над семьей Страйдеров, потому что Дирка только что бросили. «Я сам отпустил», — говорит он, но ты то понимаешь, что Джейк разбил ему сердце. Чертов Инглиш, наверное, просто не понимает своей джентльменской башкой, что расставание в два этапа от игнорирования, до знакомства с другой избранницей — это не по-человечески. Пускай бро и позиционирует себя как равнодушного ко всему парня, это ведь не так, ты знаешь. Он сильный, да, наверное, в десять раз сильнее тебя в моральном плане, но кто сказал, что он не может страдать? Крепкие плечи брата, теперь бессильно поникшие, разбавляют твой и без того кипящий котел эмоций сочувствием и желанием просто вмазать Джейку да побольнее.       Но ты без слов протягиваешь Дирку тлеющую сигарету, и он так же безмолвно принимает ее, случайно проскользнув по твоим пальцам своими. Край теплого клетчатого пледа взмывает как крыло большой птицы и опускается на плечо парня, выдохнувшего сизое облако дыма вместе с, казалось, последними жизненными силами.       Уровень уныния в квартире преодолел все известные тебе отметки.       На вечер среды Дирк вернулся с белым пакетом из супермаркета. Он бросил его на журнальный столик перед диваном и порядочное число банок внутри стукнулись друг о друга со звонким металлическим звуком. Ты отнял глаза от ноутбука, через который минуту назад пытался читать и вникать в какой-то глупый комикс, но не мог. А сделать занятой вид был обязан.       Дирк постоял там пару секунд, просто смотря на тебя, пока ты делал то же самое, а затем всплеснул руками, торжественно представляя тебе пакет. Вернее, конечно, бухло, которое было в приличном количестве куплено на его собственные деньги. Грех было отказать.       — Так, — ты щелкнул ключиком, открывая банку пива, — как ее зовут?       — Джейн. Крокер. Хотя какое это теперь имеет значение?       Дирк берет со стола банку, открывает ее, тоже выпуская щелчок и шипящий звук за ним.       — Разве он не остается твоим бро или типа того?       — Я оборвал все связи.       Ты остановился, занеся алюминиевую банку для еще одного глотка. Вполне ожидаемо.       Дирк не то чтобы часто пил. Он вообще непьющий. Картину старшего брата и бухла в его руках ты наблюдал от силы всего пару раз во время каких-то общих посиделок на больших праздниках, когда хотя бы стаканчик должен был опрокинуть каждый чисто из вежливости и принятого этикета.       Сейчас все было совсем по-другому. Сейчас вы были всего лишь двое брошенных парней, целеустремленно собирающихся выпить и ненадолго забить на отвратительное чувство пустоты в груди.       Пиво мягко горчило на языке солодом. Брат не поскупился взять хорошее и недешевое, даже думать не хочется, насколько похудел его кошелек после этого.       Страшно хотелось закурить, и хоть ты понимал, что комбинированная атака никотина и алкоголя на твою пока еще свежую голову несла в себе колоссальный дамаг, против воли не попрешь. Пачка вместе с зажигалкой нашлись в сумке возле дивана, ты вынул одну сигарету губами.       — Я могу?       — Да, только не уходи никуда.       То есть курить прямо в квартире? На твою приподнятую бровь Дирк ответил коротким кивком, снова прикладываясь к банке. Ну раз так.       — Давай сегодня напьемся в дрова.       Ты опираешься о спинку, щелкаешь зажигалкой, освещая лицо вспышкой огонька, и затягиваешься.       — Давай, — согласие выскальзывает вместе с дымом.       Внезапно даже одеяло, которым ты укрывался до прихода Дирка и перекочевавшее на сей момент в угол дивана, становится невероятно уморительной вещью. Ты сравниваешь его с Джаббой, тем слизняком-гангстером из серии одноименных фильмов, и доказываешь своему брату (придурку) скептику, что все хатты — гермафродиты. Он смешно хмурит брови, порывается что-то сказать, но замолкает, а потом спрашивает, как же ему, блять, обращаться к мистеру Одеялку — «он» или «она».       Вы оба ужасно пьяны. В пакете осталось всего две или три не открытые банки, все остальные опустошенные как попало стояли на столике, образуя что-то наподобие целого города. Только с банками вместо зданий.       — Ты брал что-нбудь пожрать? — тыкаешь ты бро, слишком поздно вспоминая про закуску.       Покачнувшись и чуть не упав спиной назад, Дирк все-таки преодолел силу притяжения и зашуршал пакетом.       — Есть… сыр, падажи, сырные палочки.       — Я не помню, люблю ли я сырные палочки! — сокрушаешься ты.       — Да блять, бро, — он упал обратно к тебе на диван, — что тогда тебе нужно?!       Ты моргнул. Что тебе сейчас нужно? Смотря отрешенным взглядом куда-то в темноту гостиной, ты задумчиво хмыкаешь. Кончик сигареты дымится и тлеет, пуская вверх тонкую полоску дыма. Четвертая за последний час, ты выдыхаешь клуб дыма и запиваешь оставшийся на языке никотин пивом.       — Допустим есть то, что ты можешь мне дать, — язык не слушается, однако, постаравшись, ты выговариваешь хоть медленно, но четко.       Ты тушишь и бросаешь окурок сигареты в пустую алюминиевую банку. Подползшая чуть вверх бровь бро вызывает только улыбку.       — Будь немного поточнее в фрмулировках.       — Насколько точнее?       Он кусает губу, скрывая ухмылку, и зовет пальцем подвинуться ближе. Что ты и делаешь, опираясь на диванную спинку руками.       — Литерально, — шепчет он одними губами, на которых сосредоточено все твое внимание.       Достаточно ли ты пьян, чтобы совершать глупости? Наверное, раз уж неуклюже залезаешь на колени своего старшего брата и поднимаешь его лицо. И он, видимо, тоже ужасно пьян, раз тянется к тебе сам.       Все было совсем не как с Джоном. Губы того, ты помнишь, это четко врезалось в твою память, теплые и шершавые, потому что он вечно кусал их. Проведя языком, ты ощутил тонкие и гладкие мягкие губы под своими. Все было совсем уж как-то неправильно — волосы, в которые ты нырнул пальцами, были жесткими и светлыми, а не темными, очки не квадратные, ведь треугольники — это даже близко не квадраты, плечи шире, голос не эгдерповский. Тебя больше волновали эти тактильные, зрительные и слуховые наблюдения, чем самый очевидный факт того, что ты целуешь своего брата. Брата, Дейв.       — Дирк, — зашептал ты ему в губы. — Дирк…       — Тише, — так же шепотом отвечал он.       И все продолжая успокаивать то ли тебя, то ли себя этими «тише-тише», он осторожно скользнул пальцами под твою домашнюю футболку. Широко раскрыв глаза в потолок, ты машинально вдохнул воздух, забивая обратно неродившийся стон. Целоваться в очках страшно неудобно, потому, воспользовавшись временным перерывом, ты быстрым движением стянул свои и отбросил назад, куда-то на диван. А может и нет. Провел пальцами по его щекам, подцепляя дужки треугольных очков, и старший чуть приподнял голову, позволяя избавиться и от этой преграды. Так вы были равны, ты смотрел голыми глазами в его и это будоражило больше, чем прикосновения ладоней, очерчивающих твои лопатки.       — Дирк, — снова шепчешь ты, будто только что узнал его.       Он не разменивается на слова, ловит свое имя губами, вовлекая в новый поцелуй, более глубокий и влажный. Что-то на закромках разума бьется в агонии и кричит, срывая голос, маячит, но тебе не удается ухватить это нечто за хвост и внимательней послушать. Алкоголь твоими руками подхватывает черную майку парня и тянет прочь с этого соблазнительного подтянутого тела, шепча «да, Дейв, так и надо, это то, чего ты хочешь».       — Я хочу, — повторяешь ты и изгибаешься в пояснице.       И с каким-то диким восторгом чувствуешь, как задница проезжается прямо по каменеющему стояку. Уши ловят стон и шорох, с тебя стягивают домашние штаны.       А потом все сливается. На той кондиции, когда внутри плескается порядка шести банок пива, человек как-то не в состоянии отслеживать и четко различать то, что с ним делают. Как и то, где блуждают его собственные руки. Поцелуев было особенно много, если бы считал — точно сбился бы в этом все повторяющимся и повторяющимся танце языков, влажных чмокающих звуках, покусанных в порывах придать поцелую жара губах. Стонов тоже было много. Задушенных и гулких мужских стонов, пролетающих по пустой квартире, где кроме вас никого не было и, естественно, не могло быть. «Никто не увидит» — кусал ты белые плечи, такие выделяющиеся в этой темноте, «никто не узнает» — поднимал бедра, помогая пальцам Дирка проникать глубже, «можно, можно, вам можно» — задыхался куда-то ему в шею и хватался, сжимая в руках льняные волосы.       Очнулся ты, когда Дирк выкинул уже пустую пачку из-под презерватива и начал входить в тебя. Оказывается, ничто так отлично не отрезвляет, как боль. Терпимая, правда. Ты уверен, что не будь болевые рецепторы сейчас притуплены алкоголем, ты бы кричал. Взамен этого, ты заскулил, царапая спину бро, и чувствовал, как сантиметр за сантиметром твое тело растягивает и ломает. Он целовал щеки, шею, грудь, гладил по спине, обнимал и все не переставал оставлять на теле поцелуи. Это помогло, ты перетерпел и полностью сел на бедра Дирка. Взамен бесшумных выдохов воздух покидал легкие с хрипом, все горело, потому что, блять, ты впервые был с парнем, и в который раз за день ты благодаришь небо, что в данный момент дьявольски пьян.       Ты сам поднимаешь бедра, простонав сквозь сжатые губы, опускаешься, выдыхаешь, и снова двигаешься. Поднимаешь пьяные глаза на янтарные, чей цвет, к сожалению, ты не мог достаточно разглядеть в темноте, видя лишь светло-карий, и не без удовольствия угадываешь в них желание, граничащее с почти животным инстинктом взять и растерзать.       — Бери, — шепчешь ты ему на ухо, — бери сколько хочешь.       Словно только это ему и нужно было, ключ-карта, стартовое слово, которое отключило напрочь все системы здравого смысла и сорвало к чертям каждый из его предохранителей. Сам не понимая что выпустил, ты уже был грубо схвачен за ягодицы и протаранен.       Ты помнил, как застонал во все горло, прерывая эти томные полу-вздохи. Жгучее удовольствие и радость, что растекалась по венам безумием, чувство собственной сексуальности в руках парня заполняли разум с бешеным ритмом ваших тел. Ты помнил последний удушающий разряд наслаждения, который скрутил все внутри. Ты помнил, как все продолжал стонать в голос.       С утра ты ожидал чего угодно. Разверзающегося пола и дышащей оттуда жаром и криками преисподней, куда тебя под ручки уведут два горячих демона, сверкающих потными мышцами да каменным прессом. Ты бы даже смиренно принял котел с подписью «мужеложство и инцест» как трофей за двойной билет в обитель грешников.       Но все было спокойно и тихо, пол под раскиданной по нему одеждой был цел и, наверняка, выглядел, как и чувствовал себя, в разы лучше, чем ты.       Голая спина Дирка рядом смотрелась совершенно обычной и никак не взывала к твоей совести. Ты и не думал, что она окажется похоронена так глубоко внутри, совершенно не вынуждая рвать на голове волосы с корнем, криками и попытками выпрыгнуть в окно с голым задом. Последнее казалось весьма привлекательным. В ироничном смысле, не смысле закончить жизнь мешком сломанных костей.       Хотя, может быть, совесть просто тоже еще не проснулась.       Ты бы мог посидеть так еще немного, клюя спросонья носом, отойдя в свои мысли о том, куда же ты положил, вернее кинул, ночью очки и пытаясь мысленно победить поселившееся головной болью похмелье, но нужно было подниматься. Смотря на экран разблокированного смартфона ты с минуту вспоминал значение цифр до и после двоеточия, пока, выругавшись, не осознал, что время требовало уже выходить из дома.       За два курса, что уже пережил в университете, ты понял две вещи. Первое — не спи с первокурсницами, и второе — никогда не пропускай пары. Можно быть последним разъебаем и конспектировать в тетрадь только три строчки за весь полуторачасовой бубнеж старпера, который и сам-то не рад, но посещаемость — это одна из тех вещей, что спасала тебя от вылета. Так что не важно что с тобой — похмелье, психологическая нестабильность или разбитое сердце — ты должен, нет, ты обязан придти и отсидеть пары. Учитывая то, что ты плохо справлялся с поворотами, слоняясь туда-сюда в сборах как калека и врезаясь то в стену, то в дверной косяк, а зад как и поясница ныли и горели огнем, можно было даже проспать все это время на столе.       В конце концов, заправив рубашку в джинсы и накинув куртку, ты наспех присел зашнуровать кеды, когда услышал возню с дивана. Сначала даже не обратил никакого внимания, но потом до тебя, блять, дошло, КТО проснулся. Не просто Дирк, не просто твой бро, а мужчина, с которым ты провел ночь. Его взъерошенная башка вынырнула из-за спинки дивана, когда тот сделал усилие и сел. Мотнул головой, нашел тебя уже в дверях.       — Мн, уходишь?       — Сегодня четверг.       — Ах, да, точно, — он нахмурился и потер глаза ребром ладони. — Точно.       Ты потоптался на месте, не зная что бы выдать такого будничного и обычного, чтобы хоть немного сбросить с себя это тяжелое ощущение. Дирк, как и ты, молчал, укрытый с плечами одеялом, скрывающим все непотребства. Спасибо, мистер Одеяло.       — Ну, я, типа, пошел.       — Ага, удачи.       — И тебе.       «И тебе», серьезно, чувак?! Это все, что смогла родить твоя тупая башка?       Ты был в чертовой панике, когда спускался по лестнице на первый этаж, повторяя самому себе как мантру, что торопливость в данном случае — это желание успеть прошмыгнуть в аудиторию до начала лекции, а не позорный побег.       Вечером тебе пришлось стирать обконченное одеяло.       Через два дня Джон сказал немного странную вещь.       — Слушай, Дейв, я правда рад, — выдохнул он и расслабил корпус, роняя плечи словно марионетка, которой обрезали нити.       — Чему, задрот?       — Ты больше не выглядишь разбитым.       …Каким?       Ты машинально смотришь в стеклянную поверхность перегородки, которой была выделена зона столовой, и ловишь свое мутное отражение, будто «разбитым» ты мог оказаться в прямом смысле слова.       Немного волосы растрепались, но ты махаешь на это рукой. Выглядит даже круто.       — Да, спасибо, что напомнил о том, как меня недавно отшили.       — Ну чел…       Оооо, нет, не делай этого растерянного и глупого лица. Все, что угодно, но только не это. Не заставляй других чувствовать себя виноватыми лишь от одного вида твоего печального выражения.       — Да забей, — ты тыкаешь вилкой в макароны. — Может сегодня в кино с Вантасом?       Ты не зовешь его в кино, чтобы пикапить и как бы случайно ронять ему меж ног попкорн со словами «ой, сейчас уберу». Нет, ты уже правда оставил все надежды и, кажется, понемногу отпускаешь Эгберта.       Ты просто боишься возвращаться домой. Потому что все еще продолжаешь избегать брата, что довольно сложно, учитывая то, что вы как бы живете в одной квартире. Так что твоя миссия становится невыполнимой, хоть ты и ни капельки не похож на Тома Круза. ХГ: ты ведь в курсе как это глупо ВД: да спасибо как будто я без тебя об этом не знал ВД: я думал ты поймешь ХГ: и я правда понимаю! просто за всё это время у меня сложилось мнение, что ты не являешься тем, кто будет творить что-либо стремное когда напьется ХГ: если честно ВД: ох вот оно что ВД: я наверное облажался еще сильнее чем думал ХГ: нетт, свитти, почлушай своб тетю рокси ХГ: *послушай ХГ: ты ведь просто был чемто сильно подавлен и растроен, да? поэтому и напился с тем парнем, с которым ты избрал путь долгого и мучительного утра ХГ: кстати, кто он? ВД: какая разница не это важно ВД: что мне сейчас то делать ХГ: я ХГ: я не знаю ХГ: постарайся поговрить с ним, наверно ХГ: *поговорить черт возьмиии ХГ: если это все заварилось только с двустороннего импульсивного порыва, то, мне кажется, вы оба в праве забить на это болт и продолжать существовать по отдельности ХГ: или даже впринципе разойтись в разные стороны и прекратить общение, раз все было лишь по некоторым случайным случайностям ХГ: но если более правильно и действенно ХГ: что бы с этим разобраться тебе придется поговорить с тем человеком лично, так или иначе ХГ: ибо так вопросы не решаются, дейви       Окей, хорошо. Хорошо. А теперь давайте подумаем, как же можно серьезно поговорить с индивидом, общение с которым базируется только на иронии и сарказме? Ответ: поймать живого трицератопса и то легче.       С другой стороны, Дирк всегда был довольно собран и серьезен. Может быть, если удастся донести до него нужное настроение и намеками попросить перейти в режим конструктивности, то что-нибудь и получится?       Дверь ванны распахнулась. Машинально ты поднял глаза с телефона и ох ЧЕРТ.       Ты забыл, настолько подтянутое у него тело, хотя все, что он делает — это только зависает весь день дома, играет в приставку и смотрит аниме. Ну, может быть, роль тренажера играет физическая работа механика, но сейчас не об этом. Тебе решили хорошенько напомнить, а так же наглядно продемонстрировать это самое тело, распаренное и влажное, прикрытое только полотенцем на бедрах. Худое, но жилистое, с четко выделенным прессом и теми косыми мышцами у ребер.       — Ванна свободна, — убрал Дирк мокрую челку со лба.       — Ага, понял.       Как только он ушел к себе, ты уткнулся в диван лицом, не заботясь о врезавшихся в кожу очках. Сердце громко било по ушам, и казалось, что ты сейчас оглохнешь от этих гулких ударов. Запоздало ты почувствовал как твое лицо просто пылает.       Нихрена у тебя не получится.       Тем не менее, ты изо всех сил старался делать вид, что все в порядке. Ты продолжаешь по утрам сматываться в универ, продолжаешь до семи часов шляться где-нибудь и продолжаешь монополизировать свой родненький диван вплоть до того, как уснешь на нем. Прежняя схема твоих будней никак не изменилась.       Появились подпункты. Теперь ты встаешь и уходишь чуть раньше обычного, удивляя ранним приходом как однокурсников, так и некоторых лекторов, потому что всегда заявлялся уже после «Доброго утра, студенты». Внеурочное время ты проводишь с Вантасом. Каркат много болтает и жалуется, к тому же на подколки не краснеет и заикается, а злостно кричит, и ты доволен. Он никаким образом не напоминает тебе Джона.       Это вовсе не значит то, что ты прервал общение. Вы все так же сидите за одним столом на лекциях, и количество хуйцов в тетради Эгберта увеличивается, принимая в семью новых членов.       С разбитым сердцем вполне можно жить. Через неделю ты перестаешь чувствовать боль, когда смотришь на него, еще через неделю ты спокойно обсуждаешь с ним, кто из вашей группы самый сексуальный. Спор заходит в тупик, когда ты останавливаешь выбор на парне с пирсингом, а он на девушке с крашеными волосами. Ты думаешь, что так все и должно было быть с самого начала.       Крутые парни не страдают от несчастной любви. Вокруг столько парней, девушек и, кто ж знает, вдруг завтра вам всем на голову свалится корабль внеземных Нарут, которых тоже можно будет запикапить. А почему нет?       Единственная проблема, которую ты считаешь нерешенной — это твой брат. Не знай ты о его недавнем расставании с Инглишем, ты бы даже и не придал внимания тому, что грязные тарелки в раковине пополняются лишь за счет тебя, а по квартире второй жилец предпочитает передвигаться только с наступлением ночи, когда ты якобы должен спать. Каждую ночь с закрытыми глазами ты лежишь и ждешь момент, когда по паркету, наконец, пройдут босые ноги. А потом вдруг раздастся глухой стук о стену или угол и вслед за ним резкий вздох. Ты порываешься вскочить с дивана и подбежать к брату, но только забиваешь это желание поглубже в себя, сжимая зубы. Нельзя. Сделаешь ему только хуже.       А затем это случается снова.       Как бы объяснить… Дирк всегда был тактильным маньяком на самом деле. Но его коробило, когда посторонний человек вторгался в личное пространство или, упаси Господь, дотрагивался до него. С незнакомцами это никогда не прокатывало, только с очень близкими людьми, с которыми он мог себе это позволить. Сейчас, дожив до двадцати трех, он, конечно же, научился контролировать и сдерживать желание прикосновений, но в детстве он был настоящим бедствием.       У тебя была любимая мягкая игрушка динозаврика, которую ты обнимал, кусал и всюду таскал за собой. А у Дирка был ты. И, в общем-то, функции выполнял те же самые. Будучи аутсайдером с острым дефицитом тактильного общения, старший буквально не отлипал от тебя дома, потому что ты был единственным, наверное, пригодным объектом для невербального общения. Он не пытался донести какие-то мысли и настроения (как тебе кажется), скорее для него это особый способ восприятия мира и взаимодействия с ним. В тринадцать родители начали волноваться, объяснять ему, что так делать нельзя, и попросили взять себя в руки. Теперь, когда ты задумываешься о тех временах, потихоньку формируется мысль, что, может быть, все было предрешено еще тогда.       Так или иначе, с тех времен он стал намного сдержанней. Но, как известно, ни к чему хорошему сдерживание не приводит. Как капли воды одна за одной копятся в сосуде, желания остаются внутри, и рано или поздно достигнут краев.       Тем утром, когда брат проснулся почти в одно время с тобой и по-обыкновению зашел на кухню за кружкой кофе, ты готовил себе хлопья на завтрак. Если процесс насыпания этих кукурузных медалек и заливание их молоком можно считать готовкой. У каждого есть свои утренние ритуалы и привычки; привычка Дирка — пить кофе, твоя — есть хлопья на завтрак.       Брат встает за стол по левую руку, медленно отстегивая крышку банки.       — Разве ты не опаздываешь на пары?       — Мне ко второй сегодня, физик слег.       — Ммм.       Он кивает, зачерпывая чайной ложкой сахар, и, кажется, абсолютно спокоен рядом с тобой. Ты насыпаешь гребаные хлопья в гребаную тарелку. Гребаные хлопья гремят.       Стоп, нет, ты вовсе не волнуешься. Пфф, это ты здесь живое воплощение спокойствия, а не он, ты соткан из безразличия, связи между твоими атомами — похуизм. С чего бы тебе беспокоиться о том, что ты случайно ловишь взгляд Дирка, обращенный на твои короткие красные шорты?       Дирку действительно нужен кофе с утра, иначе он не дойдет даже до стола с инструментами и будет вялым без еще парочки кружек днем. Кофе стоит на полке прямо перед тобой. Ты смотришь на эту полупустую стеклянную банку, и от надписи «Взбодрись!» хочется жалко хныкать. Спиной чувствуешь движение, но глаза не отводишь. Он не просит подать банку, хотя ты стоишь прямо, мать ее, перед ней, а тянется сам. Его торс соприкасается с твоей спиной. Нет, это уже потолок.       Тарелка падает на пол, разбиваясь, и хлопья летят по полу вместе с осколками. Без каких-либо правил Миранды и других уведомлений вы ломаете все окончательно, сталкиваясь зубами в порывистом поцелуе. Его руки ложатся на те самые шорты, когда ты прижимаешь его к столу и чуть ли не зверски целуешь. Это более чем неправильно. Ты не должен, черт возьми, зажимать своего брата утром на вашей общей кухне и покрывать поцелуями-укусами его шею.       — Давай ты будешь сверху, — говорит он с такой сексуальной хрипотцой.       Только вот тебе плевать на все, что ты должен и нет.       — Скажи мне, как можно было умудриться опоздать на вторую пару?! — шепотом восклицает Эгберт и пододвигает свою тетрадь с записями ближе к тебе.       — Если тебе интересно, то я абсолютно ни о чем не жалею.       Ты правда не жалеешь.       — Дейв, это какая-то херня.       Ты знаешь, окей? Нет нужды озвучивать это в который раз своим безжизненным НЕироничным голосом. В комнате Дирка всегда ужасно темно, потому что у него и окна-то здесь нет, а ночью и пальцев своих не разглядишь.       В общем-то, это даже комнатой назвать нельзя. Огороженная высоким стеллажом часть гостиной вмещала кровать-полуторку, общий шкаф с одеждой и старенький, непонятно откуда притащенный Дирком, стол для инструментов и прочего металлического хлама.       Пока ты доходил до кровати, успел пару раз наступить на какие-то винтики или что за острая хрень это была, очень красочно и чувственно выругавшись. Зато кровать у него мягкая и удобная, всяко лучше, чем твой диван.       — Двигай зад, — тихо сказал ты и кинул свою подушку в изголовье.       Заскрипели пружины от перемещающегося на другой край Дирка, и внезапно тебе стало жутко неловко.       Да, ты сам без каких-либо предупреждающих знаков просто заявился к нему ночью с подушкой в руках, ставя перед фактом «сегодня мы спим вместе», но вдруг теплота простыней, согретых телом старшего, и звук его дыхания в темноте испугали тебя своей… откровенностью? Простотой?       Ты вздохнул и снял очки, опустив те на какой-то металлический ящик рядом. Локтя коснулись, а после ткнули в руки что-то пластиковое и острое.       — Положи туда же.       Стараясь не уронить очки Дирка и не толкнуть с ящика свои, ты слепо оставил обе пары там. Справа вздохнули, снова послышался скрип кровати. Она не была двуспальной, но и для одного человека явно считалась довольно большой. Для чего вообще делают эти полуторки? Задаваясь бессмысленными вопросами, ты поудобнее лег на живот, накинув сверху одеяло, и случайно коснулся бедром колена брата.       — Это какая-то херня, Дейв.       — Я знаю.       Без твоих одеяла и подушки диван стал необычно просторным. Порой, проходя мимо него, невольно цеплялся взглядом, не признавая прежнего старого друга в таком «голом» и несколько одиноком виде. Теперь ты спишь вместе с Дирком на его узкой кровати и он молчит. Он продолжает молчать и позволять тебе делать то, что ты делаешь.       Возможно, ему стоило что-то предпринять, пока ты не затащил вас двоих еще глубже. А ты ведь можешь. И ты уже на полпути к этому. Близость перестает пугать, ты постепенно учишься спокойно касаться его. И хотя это до сих пор немного сложно, ты смирился. В конце концов, во всем мире вы одни и только вы есть друг у друга. Никто никогда не поймет его лучше, чем ты, вы оба нуждаетесь в этой связи.       Темноту в гостиной перебивает только экран телевизора. Это ты предложил Дирку посмотреть один фильм сегодня вечером, особо ни на что не надеясь. Брат некоторое время смотрел на тебя с замершим в процессе работы паяльником, а затем кивнул, мол конечно, почему нет.       Посоветованный Джоном фильм ожидаемо оказывается дерьмовым. У парня нюх на такие вещи.       — Полтора часа уже смотрим, да? Я не понимаю, зритель сам должен додумывать смысл и идею фильма? Уже не буду критиковать структуру повествования, хотя и она здесь идет как побитая лошадь, но фильм и без этого ужасно медленный в плане развития сюжета.       — Ну, бро, это типа такой псевдозаумный тангенциальный бред, на которых так помешаны искатели тайных смыслов. Знаешь, стандартный набор — путешествия во времени и психология.       — Психологии тут не больше, чем в Улице Сезам. Хотя погоди, — лениво приподнял руку, — даже там ее больше. Захватить такой большой объем тем и вопросов, но оборвать абсолютно все и оставить без ответов — не слишком-то профессионально.       Вы поменялись на время очками, и Дирк выглядит страшно непривычно в твоих авиаторах. Анимешные очки оказываются немного тяжелее, чем твои, и теперь понятно, почему красноватый след на его переносице долго не проходит. Пока старший всем своим мастерством критикует творение режиссера, ты наблюдаешь вовсе не за экраном.       — Единственным, что еще удерживает от посыла, остается этот психоделический человекообразный кролик и мистический ужас, следующий за ним. Но для меня это скорее ужас от того, что абсолютно никакой общей концепции фильм не имеет.       — Угу.       У него красивые руки. Не только руки, на самом деле, но тебе нравится именно эта часть его тела. Они казались потертыми и изношенными, как его футболка, эти руки уставшего от всего человека, покрытые на локтях и плечах веснушками, как скоплением звезд. Грубоватые от работы с металлом, но всегда держащие перо мягко и изящно.       — Происходящее вообще никаким образом не интри-       Ты легко касаешься его ладони пальцем, и он срывается на полуслове.       — Кхм, не интригует, а эти полунамеки на мистику дополняются отсутствием действия не только в их отношении, но и в общем.       Он продолжает говорить, твои пальцы продолжают менять дислокацию с обивки дивана на руку брата, пока полностью не накрывают ее. Внимание отвлекает ровный вздох со стороны, а в следующее мгновение пальцами ты чувствуешь движение. Дирк развернул ладонь. Просто развернул. Ваши соединенные руки кажутся самой неправильной вещью в этом мире.       — Я хочу спать, — медленно говоришь ты и решаешься опустить голову ему на плечо.       — Спи, — ладонь брата ложится тебе на макушку.       — Ты даже ничего не возразишь?       — А ты хочешь этого?       На экране из темноты снова выходит жуткий кролик, но Донни встречает его ни капли не изменившись в лице. Рука на макушке мягко перебирает волосы.       У тебя никогда не было времени подумать о действительно, мать их, важных вещах. Правда ли ты хочешь, чтобы Дирк остановил ваше падение? Внезапно развернулся и вытащил тебя из пучины за скрепленные руки, и все бы вернулось на свои места: ты — на диван, разбитая миска для хлопьев собралась по осколкам на стол, ваши отношения — на стартовую точку.       — Нет, — ты закрыл глаза. — Не хочу.       Вы продолжаете падать.