Tidal wave (comes rushing over me)

Они заходят в дом в половине шестого, когда влажные осенние сумерки опускаются на город: Фред, никогда не теряющий флегматичности, включает чайник и достаёт виски, а Джагхед, растерянный и странно тихий, скромно пристраивается в углу стола. Он испуган, и зол, и расстроен, и, видит Бог, Арчи бы отдал всё, чтобы он почувствовал себя хоть капельку лучше. Он хочет подойти и обнять — в этом нет особой цели, просто попытка поддержать, может, чуть-чуть эгоистичного желания, — но Джагхед не любит, когда в такие моменты его кто-то трогает; и поэтому Арчи сидит за столом напротив него, буравя взглядом, сходя с ума от мысли, что он не может ничем помочь. В тот момент, Арчи помнит, казалось, что этот день никогда не закончится: но вот он в своей комнате, надувает матрас, и на часах почти одиннадцать, и Джагхед сидит на его кровати с его гитарой, бесцельно трогая струны. В комнате тихо и тепло, старый воздушный змей висит под потолком там же, где висел три года назад, огромный постер с Бэтменом за дверью лишь чуть истёрся по углам, — все как прежде, кроме них самих, но Джагхед снова сидит на его кровати, его куртка снова висит на спинке стула — и Арчи может представить на секунду, что не было лета, и не было их разлуки, что всё на самом деле как прежде. Через полчаса они, наверное, уже будут спать — а через несколько часов им придётся вставать, чтобы идти на учёбу; он представляет, что ждёт Джагхеда завтра: над такими, как он, всегда издеваются, люди подсознательно не любят тех, кто умнее, тех, кто отличается, и повод для издёвок не важен — будь то оторванность от толпы или подозрение в убийстве. — Ты в порядке? — спрашивает он, просто чтобы сказать хоть что-то: ему хорошо с Джагхедом даже в тишине, но сейчас молчание кажется скорее непривычным. — Да, — говорит Джагхед, и Арчи знает: как бы равнодушно он не пытался звучать, это не так. Он видел, как тряслись его руки, когда Фред пришёл за ним, и видел, как он плакал, обнимая отца, и как прятал глаза, паникуя, даже когда они были дома, в безопасности, и, может, кого-то он бы и смог обмануть, но Арчи знает его как никто другой. Он подходит и садится перед ним на корточки, пытаясь поймать взгляд: ему даже не приходится бороться с его упрямством, Джагхед сам вскидывает глаза — спокойно и быстро, как обжигает. Арчи разглядывает его снизу вверх — так круги под глазами заметней, так Джагхед выглядит больше и шире в плечах, хотя он худой и маленький, и наверняка всё ещё идеально помещается в его объятия. Арчи молча накрывает его руку на грифе своей, и то, что Джаг искоса смотрит на неё, но ладони не убирает — ещё одна маленькая победа. — Джаг, — зовёт он, стараясь звучать как можно мягче, только чтобы не показать, в каком он отчаянии, — Джагги, посмотри на меня. Послушай, всё будет хорошо. Я тебе обещаю. Джагхед усмехается, но усмешка невесёлая, и снова начинает пялиться на свои ботинки — и тогда Арчи не выдерживает: он берёт и вторую его руку в свою, чуть задевая костяшками струны. У Джагхеда прохладные, мягкие ладони, только тыльная сторона обветрена, небольшие и аккуратные, и нервные, ловкие пальцы; он пытается согреть их в своих руках — вот, пожалуй, и всё, что он может сейчас сделать для него. — У них нет доказательств против тебя, — снова пытается Арчи, успокаивая скорее себя, чем его, — Всё их обвинения против тебя — лишь попытки спихнуть вину хоть на кого-то. — Не хочу быть козлом отпущения, — говорит Джагхед неожиданно зло, поднимая глаза — взгляд тёмный и острый, как лезвие, губы сжаты, — О таких, как я, всегда думают подобным образом. Парень из неблагополучной семьи, чёрт, зуб даю, что он нюхает и срезает сумки у дамочек в толпе. Он замолкает так же внезапно, как начал, только дыхание злое и отрывистое, но он хотя бы смотрит на Арчи прямо, не искоса и не исподлобья, его глаза сияют, и он так невыносимо хорош в этот момент — он как горная река, неуправляемая стихия, как Свобода с картин французских революционеров, грозная, неостановимая сила; это длится несколько секунд, а потом он опускает плечи, и океанская буря уходит, и всё, что остаётся после неё — Джагхед, расстроенный и усталый, со съехавшей назад шапочкой и кудрями, упавшими на лоб, — морской берег, усеянный обломками кораблей. И тогда Арчи делает то, что должен — он берёт его лицо в свои ладони и целует, потому что момент лучше сложно придумать; он не жалеет ни капли, и Джагхед отвечает так же отчаянно, не сомневаясь ни секунды. Поцелуй кажется длинным, как вечность, но на самом деле это прилив — он накатывает на берег, принося за собой осколки ракушек и гребни пены, и уходит так же стремительно: не завести, но успокоить, дать знать. Когда прилив отступает, Арчи пробует губами его скулы, вспыхнувшие щёки, неожиданно прохладные на ощупь, созвездия родинок, разбросанные по его лицу, и острые стрелки ресниц касаются его лба. Джагхед пахнет дождём и туманом, мокрой землёй и прелой листвой, его запах, упоительный и строгий, такой знакомый, наполняет лёгкие Арчи — и он целует его волосы, чёрные кудри, выпавшие на лоб, густые и прохладные, едва ли в силах снова дышать. Словно годы, которые вели их к этому моменту, схлопываются за секунду, как Вселенная, уставшая от своего существования: Джагхед смотрит на него прямо, не боясь, его глаза — белые дыры, полные заточённого света, новорождённые квазары, нейтронные звёзды, действующие как сильнейший магнит; вся Вселенная кажется крошечной по сравнению с тем, что Арчи видит в его взгляде. — Вот и всё хорошее, что произошло за сегодня, — говорит Джагхед, опуская взгляд, и звёзды гаснут — и они снова в комнате на втором этаже дома Эндрюсов, где тихо и тепло и старый воздушный змей висит под потолком, и всё по-прежнему, но что-то меняется. Арчи гладит его поникшие плечи сквозь ткань куртки, и от того, как сильно он хочет помочь Джагхеду хоть чем-то, жжёт глаза: и хоть он может заглянуть за край мироздания рядом с ним, здесь он бессилен. — Чем я могу помочь тебе? — спрашивает Арчи, не в силах остановить свои руки: он берёт лицо Джагхеда в ладони и смотрит, впитывая каждую деталь — крошечный шрам над левой бровью, ресницы на одном глазу загнуты кверху чуть больше, чем на втором, три бледные родинки на щеке расположены почти по прямой; мелочи, такие знакомые, которые он раньше замечал будто неосознанно. — Обними меня, — просит Джагхед; он выглядит неожиданно уязвимым в этот момент, независимый и непонятный, единственный в своём роде. Его глаза просты и честны в этот момент — никаких звёзд, только тёмно-синяя радужка, будто Вселенная оставляет их на секунду, в тихой и маленькой комнате, где так и не надутый до конца матрас потихоньку сдувается и звук едва различимо дрожит на струнах отставленной за кровать гитары. Джагхед позволяет ему увидеть себя усталым и слабым, — и разве доверие не всё, что может Арчи ждать от него сейчас? Он обнимает его, худого и тёплого, внутренне трясясь от нежности, острой, как первый глоток только что открытой колы, невесомой, как домашний пунш, как запах нагревающейся земли весенним утром. Джагхед кладёт голову ему на плечо, упираясь лбом в место, где шея переходит в плечо — он дышит глубоко, будто пытаясь впитать запах Арчи, и думать об этом неожиданно волнительно. — Что теперь? — спрашивает Арчи как можно осторожней, лишь бы не потерять это чувство. — Какая разница, — говорит Джагхед в его грудь, обжигая ключицу дыханием, голос глухой и усталый; Арчи всем собой чувствует, как много он не сказал, — но, может, потому и не сказал, что есть вещи, которые не надо произносить вслух — вещи, которые понятны и без слов? Какая разница, думает Арчи, обнимая его ещё крепче. Какая разница.