В тишине

И Клинт разом будто бы плавится. Он не помнит вдруг, как все это началось, и что они все делали пару минут назад. Не чувствует чуть затхлого воздуха их временного убежища, не видит смутных бликов из небольшого окна под самым потолком. А потом перестает и слышать. Наташа, глядя прямо и внимательно, протягивает руку, медленно, явно давая возможность понять, что она затеяла, отшатнуться или возразить, и аккуратно касается его уха, задерживает теплые, сильные пальцы, поглаживает неспешно, а потом отводит руку назад, забирая заодно и его слуховой аппарат. Клинт не оказывается в полной тишине. Точнее, не оказался бы, не будь в комнате и впрямь тихо. До него доносились бы звуки, смутные и искаженные, но все-таки. А сейчас почти ничего не меняется. Ну, не может он понять, что такое шепчет ему в макушку Фил, с легким нажимом поглаживая по плечам, лаская разом напрягшуюся спину. Да что такого важного он может сейчас сказать? Не стали бы они так открыто лишать его слуха, чтобы посекретничать. Шпионы старой школы действовали бы тоньше. А все равно вдруг накатывает беспомощность и тревога. Клинт все еще Клинт, бесстрашный Соколиный Глаз. Глаз, а не ухо! А становится дурно. Наташа улыбается ему тепло и привычно хищно, хорошо так улыбается, открыто и весело, но это кажется настоящей насмешкой. Он знает, что только кажется, но отделаться от иллюзии никак не может. Не может ничего, кроме как замереть на месте, каменея всем телом, проваливаясь в давнюю, детскую еще беспомощность и страх. А вдруг так все и останется?! А вдруг это навсегда?! Что сейчас говорит врач его родителям?! А если он никогда больше не сможет их понимать?! Ощущение так сильно, что он зажмуривается. А потом злится. Что они придумали?! Тоже нашли развлечение! Но сзади его тут же прижимают, так знакомо, но сегодня тепло и надежно, что становится стыдно. А еще запретно как-то спокойно. А Наташа целует его прикрытые глаза, сперва левый, затем правый, и дует ласково ему в лоб. Клинт смотрит на нее, вопросительно, но уже без настороженности, и ее губы медленно, чтобы разобрал и ребенок, которого Клинт почти и не помнит, проговаривают: «доверься нам». Без интонаций, которыми так богат ее голос, Клинт не может разобрать что это. Приказ? Просьба? Утешение? Ему неоткуда знать, играют ли с ним, пытаются что-то показать, или придумали что-то еще. Но взгляд ее убийственно серьезен, и не поверить не удается, как бы хорошо Бартон ни знал о ее актерских способностях. - Да, - говорит Клинт и закрывает глаза снова. А потом что-то мягкое ложится на его веки, стягивается узлом на затылке, лишая способности видеть и в принципе. «Доверься», - думает Клинт возмущенно. – «Легко сказать!» Но он пытается. Через все усиливающуюся настороженность, иллюзорную беспомощность, подозрения и страх, он чувствует и робкий пока интерес. Наташины глаза и губы Фила в его волосах обещали много приятного. Как раз перед тем, как сами его напарники напугали его своими внезапными экспериментами. Затейники-самоучки! Он коротко стонет, чувствуя на правом соске жаркий выдох. Это кажется интимнее, ощутимее прикосновения, и Клинт ежится и поводит плечами, как будто его тело не может решить, отшатнуться ли ему от слишком яркого чувства или же напротив подставиться. Но его, теперь уже точно к счастью, не спрашивают. Наташа целует неожиданно бережно. Ключицы и грудь, обнимает губами сосок, сжимает легонько, а потом движется ниже, к животу. Клинт было тянет к ней руки, обнять, хотя бы почувствовать, если не видит, но Фил мягко удерживает его за запястья. Дезориентация нарастает, путает, и Клинт не может больше полагаться на свои чувства. Его собственное тело кажется беспомощным и ненадежным. Кому нужен агент, потерявший навигацию? Не понимающий, что творит. Кому нужен такой Клинт?! Кроме, разве что, этих двоих. Наташа не останавливается ни на секунду. Клинт не может представить, где окажутся в следующий миг ее руки и губы. Огладят ли бедра, приласкают ли плечи, жарко прижмутся к груди или под подбородком. Но уже через минуту становится ясно, что сегодня все будет бережно. Она так нежна, что в это не верится. Да ну! Это ведь Наташа Романова. Черная Вдова, чья зловещая репутация опережает даже ее знаменитое жало. И наверное, это сон или бред, но сегодня на ее страсть в самом деле можно положиться. А может, можно было всегда, да Клинт не замечал, рассчитывая на собственные умения. Но сегодня они бесполезны. Клинта придерживают сзади. Не жестко, но кажется, что не выпустят ни за что. Фил вообще всегда был таким. Мягким и вкрадчивым, обычным до обыденности и надежным до одурения. Он всегда это мог. Клинт видел такое множество раз и был уверен, что при большом желании Фил Коулсон способен обуздать даже ядерный взрыв, не то что удержать подрагивающего уже от желания, совершенно потерявшегося во всем этом лучника. Вот только ощущать это на себе Клинту еще не доводилось, и сейчас он думает, как же много он потерял. Его держат, будто баюкают, греют, позволяют опереться, прижаться спиной к груди, целуют шею обстоятельно, надолго прижимаясь губами. Не в пример Наташиному безостановочному движению. Клинта как будто держат между собой две совершенно разные стихии, и его самого смешит это сравнение. Веселье чуть нервное и он намеренно дает ему волю, придумывая новые максимально наивные описания своего состояния. По венам течет расплавленный свинец. Почему именно свинец Клинт не знает, но так говорят, и сейчас это кажется вполне подходящим. А потом все вдруг движется, его тянут куда-то, крутят без предупреждения. Да и как тут предупредишь? Морзянкой разве что. Но отстучать предупреждение никто так и не удосужился, а поцелуи оказались на удивление не информативной штукой. Клинт охает от неожиданности, пытается вскинуть руки, чтобы удержать равновесие, но его не пускают уже в четыре сильные, исключительно тренированные руки, но упасть не дают, укладывают бережно, гладят успокаивающе, прижимают к мягкой поверхности. У Бартона нет больше выбора, кроме как обмякнуть в их руках, позволяя им делать все, что угодно. Можно конечно оттолкнуть их совсем, вырваться, сбросить с глаз повязку и рассказать, кто они оба есть на самом деле с такими фокусами, но довериться слишком уж сладко, и слишком велика предполагаемая награда. Да и кому, если не им? Сколько раз эти двое прикрывали его в бою? И ничего ведь, не вызывало это и секундного колебания. А сейчас-то даже не бой. Воспоминания на миг утешают, а потом заставляют снова напрячься. Случись что сейчас, обнаружь их кто-нибудь недружелюбный, и Клинт не успеет никак среагировать. Не сможет заметить приближение, пока не станет совсем поздно. Его напряжение наверняка заметно, его снова щекочут и гладят, укачивают, прижимают голову к изящному Наташиному плечику, успокаивают будто маленького, и ему так хочется рассказать, объяснить, что он боится не их, а за них, но затевать разговоры сейчас нет никакой возможности. Сказать-то можно, но как узнаешь ответ? И Клинт опять расслабляется. Ему думается, что, случись беда, рядом с ним, возможно, самые надежные люди во всей вселенной. Они справятся с чем угодно. Клинту и не нужно ничего будет делать. Это слегка унизительно. Он ведь не настолько беспомощен, чтобы принимать свое положение как должное, но сейчас, в качестве оригинальной игры. Почему нет? Клинт тянется поцеловать Наташину шею и окончательно сдается. Ее смешок он ощущает всем телом. И тут же долгий, жаркий выдох Фила между лопаток. Проходит секунда, и они отстраняются, укладывают его набок, и это чудовищно несправедливо. Куда они вообще?! Клинт не успевает толком возмутиться, как они стискивают его снова. Все так же бережно, но куда более напористо. Оказывается, они просто хотели поменяться местами. И это опять странно. Клинту кажется, до этого все шло логично. Но сейчас им виднее, а ему все равно, лишь бы больше не оставляли одного в темноте и без звуков. К тому же, их ласки становятся не в пример смелее. Наташина ладонь скользит по его позвоночнику вниз до самого конца, и там оставляет его на пару секунд. Возвращается уже влажной и чуть прохладной. Пока ее пальцы настойчиво проникают внутрь, Клинт думает, что либо недооценил стандартное содержимое походной аптечки, либо Наташину запасливость. Или смекалку, но об этом думать уже не хочется абсолютно. Тем более, что Фил тоже не дремлет. Фил перебирается все ниже, но не руками, всем телом. На миг он вжимается лицом Клинту в живот, а потом предсказуемо, восхитительно ожидаемо вышибает из головы последние мысли, обнимая губами его член. И Клинт стонет уже в голос. Без слуха и зрения, без возможности адекватно реагировать, без единой связной мысли, зато с дрожью в коленях и да. Свинцом, текущим по венам. Следующий его стон прерывается смешком, и Наташа кусает его за плечо. Должно быть, укус это наказание за излишнее веселье, но действует он с точностью наоборот. Клинту мигом становится жарко, и дрожь завладевает сразу всем телом. Он шепчет что-то восторженное, наверняка бессвязное, и вдруг совсем не думает, что именно. Он уверен, что в таком состоянии может только благодарить, и ничем их не обидит. И тем неожиданнее для него ощутить, как свободная рука Наташи прижимается к его губам, останавливая этот невнятный шепот. Видимо, и говорить ему сегодня нельзя. Это обидно, но только поддерживает настроение. Фил и Наташа бережно, до обморока ласково владеют им полностью. И беспомощность вдруг оборачивается мягкостью. Клинт обмякает окончательно, но благодарен, когда Фил ловит его ладонь и переплетает их пальцы. В следующую минуту его вертят снова, только теперь Клинт не сопротивляется совершенно. Наташа целует его глубоко и напористо, и ее, наконец, можно обнять, проследить ладонями изгиб талии и бедра, ощутить каждую округлость, мягкую или крутую, но неизменно пронзительно женственную. Сейчас, когда не видно ее глаз, ощутимую, как никогда. И Клинт бы растворился в этом ощущении, пропал бы окончательно, тем более, что она так бесстыдно закидывает ногу ему на бедро, но Фил снова безапелляционно привлекает внимание. Да и от чего только не отвлечешься, когда вот так деловито, хоть и все еще аккуратно, внутрь проникают уже вовсе не пальцами. Клинт стонет в губы Наташи что-то вроде «пожалуйста». И оба они прекрасно догадываются, о чем именно он так горячо просит. Двигаются синхронно, захватывая его полностью, с привычной сработанностью отличной команды. Так хорошо чувствуя друг друга, что парадоксально, задыхаясь от удовольствия, Клинт чувствует себя лишним. Как будто его используют в качестве бессловесной, безответной игрушки. Да и грают не с ним, а друг с другом. Клинт ворчит что-то совсем уже неразборчивое. Только что все было так хорошо, и на тебе, придет же в голову глупость! И его снова ласкают. Не так умело-отточено, как только что, зато так искренне, так самоотверженно, как могут только опытные шпионы. И даже Клинту, знающему их так давно, кажется, что такое невозможно сыграть. Он теряется, плывет в их заботе, ластится к ним в ответ, и кроме вновь разгоревшегося удовольствия чувствует себя безоблачно счастливым. Пусть это стыдно для взрослого мужика просто брать, что дают, отказываться просто нет сил. Клинт обещает себе, что потом обязательно как-нибудь за это им отплатит, сделает что-нибудь очень и очень приятное, и задыхается последней, особенно яркой волной. И его снова держат, тепло и почти невинно, поглаживают и целуют. Стягивают презерватив, обтирают. Продолжают заботиться, пока он разнеженно откидывает голову назад, нагло устраиваясь на плече Фила. Клинт не знает, успели ли они получить удовольствие, или порадовали только его, но, вот странно, сейчас он готов им доверить и это. Позаботились о нем, смогут позаботиться и о себе. Если захотят. Может, им так интереснее. Впрочем, постепенно просыпающаяся совесть заставляет хотя бы надеяться, что успели. Клинт даже не замечает, в какой момент возвращаются звуки и возможность открыть глаза. Наташа, все еще обнаженная, лишь прикрывшая бедра курткой, смотрит насмешливо и поглаживает по его шее кончиками пальцев. Выглядит вполне довольной, и совесть почти замолкает. - Это было, - говорит он и надолго замолкает, но ничего умного так и не придумывает. - Интересно, - подсказывает Фил и губами ерошит волосы на его затылке. - Поразительно, - соглашается Клинт и тянет Наташу поближе. Он знает, что скоро придется, но пока не готов отпустить ни одного из них.