мы

На улице было темно, только где-то впереди между домами разлил пятно оранжевого света фонарь. У Чимина слабо ныла натруженная спина, и он то и дело поправлял лямки потяжелевшего от усталости рюкзака. Чимин опоздал на последний поезд, лишних денег на такси не было, поэтому он пошел пешком — до дома было меньше часа ходьбы. Вечер был теплый, только изредка порывом ветра холодило щеки. Отросшая челка падала на глаза, и Чимин недовольно смахивал ее в сторону. Прохожих почти не было, проезжали редкие машины, кто-то курил в тесноте переулка, на крыльце крошечного ресторанчика, пахнущего соджу и свининой, какой-то мужчина ругался по телефону — наверное, с женой. Чимин страшно проголодался и больше всего на свете хотел оказаться дома, упасть в одеяло и не просыпаться до самого утра, но у него была несделанная домашка, нестиранное белье, несваренный завтра на утро рис. Может быть, дома его ждал Намджун — или не ждал, Чимин уже ни в чем не был уверен. В последние дни тот был совсем странный — серьезный и молчаливый, если появлялся на пороге квартиры, то просто проходил мимо, а Чимин, как дурак, стоял замерев еще долгую минуту у двери. Намджун его раньше всегда целовал, и хотя это порой тоже казалось обезличенным и дежурным, так все-таки было лучше, чем чувствовать себя мебелью. Свининой запахло сильнее, и у Чимина противно потянуло в животе. В ресторане было нешумно и, наверное, душно. Захотелось зайти — поесть и выпить, но Чимин надеялся купить новые кроссовки к концу месяца, поэтому просто прошел мимо. Толстые провода свивались совсем низко над головой — Чимину часто казалось, что в один день они оборвутся и упадут на него клубком черных смертоносных змей. Детские страхи — он представлял такое, еще когда жил в Пусане. Столько времени прошло — пора бы и вырасти… Намджун не звонил, не писал даже. Чимин хотел написать, чтобы он купил себе кофе — дома закончился, но в итоге купил сам. Стоял у полки в магазине и думал: придет-не придет, может, к черту его, этого Намджуна? Подумал так, а оно и заныло внутри, заскулило собакой. Надо же было так влюбиться. Чимин до этого не раз возвращался с работы домой пешком. Зимой было ветрено и страшно, от холода схватывало горло. Дорога словно растягивалась — Чимин как-то попал в редкую метель и в какой-то момент правда думал, что не дойдет. Потом вспомнил, что они с Намджуном собирались пересмотреть Гарри Поттера. Спальные районы к ночи не оживали, а просто становились чуть громче. Из открытого окна диктор начитывал последние новости. Чимин задрал голову, но за бледно-зелеными занавесками не шевелились даже тени. Где же еще чувствовать себя одиноким, как не посреди ночной улицы? Казалось, что последний поезд увез с собой все счастье и спокойствие, а вот Чимин остался. Кто там говорил про час волка, про страхи, выбирающиеся наружу перед рассветом? Иногда Чимин не мог или не успевал заснуть и чувствовал, как внутри начинает шевелиться неуверенность, перекатываться юркой тонкой змейкой. Если Чимину было страшно, он просто жался ближе к Намджуну, а когда его не было, писал ему смс. Ты спишь? Намджун никогда не спал в это время, словно стоял на стреме. Ничего, и эта ночь закончится... В квартире было темно, неодушевленная тишина повисла в комнатах паутиной. Не пришел — ни вчера, ни сегодня. Чимин поужинал, вымыл посуду за собой одним, замер у окна. Вот бы дождь, но до дождей еще жить и жить. Он принял душ, надел домашние штаны и футболку — как быстро отвыкаешь быть в одиночестве, как оно потом жжется. Где же он? О чем думает? Чимин лег на одеяло и свернулся в клубок. Стало тепло и сонно, на секунду показалось, что эта квартира — на самом деле ему дом. У Намджуна были дела — всегда дела. У него были большие идеи, большие мечты, большое сердце, а Чимин, наверное, был слишком маленьким и неважным. Как-то в начале ему еще удавалось себя убеждать — у тебя же тоже есть мечты, парень, ты же так хотел и старался... Не прошел в СМ — хотел в агентство поменьше. Провалился, провалился еще и еще. Чимин говорил: у меня нет обаяния. Намджун никогда ничего не отвечал. Так хотелось знать, что он думал на самом деле. Не о политике, неомарксизме, современном искусстве или еще чем-то таком же далеком и непонятном. Хотелось знать, что он думал о Чимине. Не спросил... Побоялся, наверное. А сейчас поздно. Через две недели Намджун уезжал в Америку учиться — до самого декабря. Он выгрыз эту возможность, ходил потом то окрыленный, то пришибленный. Хотел стать там другим человеком. Чимину никого другого не хотелось. Куда без Намджуна? Он же тот самый последний поезд, на который Чимин все пытался успеть. Это он ведь сторожил его по ночам, целовал в висок, когда забывался, был нежным. Его усталое лицо, подсвеченное ноутбуком ночью, отпечаталось у Чимина под веками. Я люблю тебя, знаешь? Знает. Он сощурился, глядя в экран телефона. Почти два. Скоро должен был настать этот тревожный сумрачный час. Позвонить? Сказать, что страшно? Соскучился... Намджун любил поговорить про чувства, про то, как это важно и сложно. Чувства — из них столько всего рождается, невероятные совсем вещи. Намджун и песни писал — про любовь тоже. Хотелось, чтобы хоть одна была про Чимина, но сколько ни слушал, он так и не нашел ничего похожего на себя. Позвонить... Провести в аэропорт, может, где-то тайком поцеловать. Странно так любить целовать человека. Может, Чимин думал, что со временем Намджуна начнет сильнее тянуть к нему. То, что они спали вместе, убирали друг за другом и знали, кто какой кофе пьет, может быть, ничего не значило. Иногда Чимину хотелось, чтобы все это на самом деле оказалось выдумкой. Чтобы Намджуна в его квартире, в его спальне, в его сердце никогда и не было. Сообщение. Спустя пару секунд — звонок в дверь. Чимин встал не сразу — полежал еще немного, слушая свое дыхание, ритм сердца. Нет, не вышел из строя. Подобрался, подтянул штаны и вышел в коридор. Намджун — кто же еще? Поцелует? В темноте с замком возился долго. Потянул дверь на себя, зажмурился от света на лестничной площадке, дыхнуло улицей, ночью, Намджуном. Он стянул кепку с головы, смял ее в ладони. Шагнул внутрь — у Чимина все внутри сжалось от нервного ожидания. — Прости, что поздно. Наклонился, мазнул по губам, отстранился, а Чимин, дурак, потянулся следом. — Хотел позвонить тебе, боялся, что спишь, — глупость же сказал — Намджун раньше четырех не ложится. — Все окей, я только от Юнги. Еды не взял, — Намджун прошел на кухню и поставил чайник. Хорошо, что Чимин все-таки купил кофе. — Ты чего убитый? — Намджун посмотрел на Чимина, вставшего в дверях. — Работа? Чимин кивнул. На секунду горло сдавило — столько всего захотелось сказать. — На поезд опоздал, тащился потом, — он замолк, не зная, как продолжить. Под небом, словно крошечная рыбка, билось всякое сентиментальное и глупое. — Пошли, может, поедим где-нибудь вечером. Пока ты не уехал. Намджун кивнул — что-то в его лице мелькнуло, словно виноватое. Чимин подошел ближе, прижался к его сухому теплому боку. Потянулся губами, тронул подбородок — укололо щетиной. На секунду перед глазами поплыло, сдавило в груди. Не уезжай, тут же я, как я один. Намджун тихо хмыкнул, потерся носом о волосы у Чимина на макушке. — Ложись спать, я тоже скоро пойду. — Ты всегда так говоришь. Намджун тронул его за плечо, царапнул по шее. Не сказал ничего — как всегда. Чимин переоделся в пижаму, спрятался в одеяле. Съехал поближе к стене, чтобы оставить Намджуну место, когда тот придет. Он читал по ночам или просто слушал музыку — слишком хорошую, чтобы она Чимину по-настоящему нравилась. Рядом с Намджуном было спокойно, но еще Чимин чувствовал себя неглубоким, как лужа на асфальте. Всегда казалось, что он для Намджуна недостаточный, а так хотелось ему подходить. Неравное; Намджун что-то там пытался дать миру, Чимин как-то надеялся наскрести на себя, стать цельным. Наверное, они оба провалились. Чимин слушал музыку Намджуна, пытался читать его книги и смотреть фильмы, которые ему нравятся. Познакомился с Юнги — тот оказался ворчливым и куда более приземленным, чем Намджун. С ним было проще — а Юнги было просто с Намджуном. Как это работает — наверное, Чимин никогда не поймет. — Спи. Намджун погладил его по плечу — неловко, но искренне. Чимин хотел обернуться, чтобы снова посмотреть на его некрасивое, нездешнее лицо, но только сильнее сжался. Потом Намджун сказал: — Купил сегодня билет. Чимин закрыл глаза, стиснул веки так, что стало больно. Думал: заплачет. Сознание мигнуло вспышкой — и отключилось. Он проснулся в сумраке. Намджун сидел рядом, сложив ладони на животе, глаза закрыты. Чимин рассматривал нечеткие очертания его носа и губ и боялся дышать. Сторожит… Он лежал так еще долгую минуту, пока наконец Намджун не пошевелил запястьем. — Тебя так часто нет рядом, — сказал Чимин, дернулся ближе и положил голову Намджуну на бедро. Намджун ничего не ответил — только погладил его по волосам. В его жестах всегда было что-то холодное, отрешенное, и по ночам он напоминал статую божества, а не пацана, который носит розовые кофты и нелепые панамы. — Мне жаль. Не люблю, когда тебе грустно, — его пальцы скользнули по щеке Чимина, задели ухо. Странно, но сердце билось ровно и спокойно, а не клокотало под горлом. Было спокойно — Чимин знал, что в эту минуту Намджун никуда не уйдет, не оставит его в одиночестве. Кто мы? Куда мы дальше? Чимин закрыл глаза. Рука Намджуна была прохладной. Он всегда так неумело пытался быть ласковым — у Чимина от этого неизменно щемило в груди. — Утром в Корее... это же день в Америке, да? Намджун едва различимо угукнул. — Можно будет написать тебе? — Чимин это уже бормотал. Сонливость накатывала волнами, теплыми и неторопливыми, укрывала с головой. Ладонь Намджуна легла ему на лоб — и все пришло в равновесие. — Мы, — начал Чимин, но сил не осталось. Цифры на электронных часах в углу комнаты медленно менялись — 4:24, 4:25 — и Чимин растерянно подумал о том, как ему стало тихо и счастливо.