Блеск и нищета

Эмма приходит сюда расслабиться после смены. Десятичасовой рабочий день за минимальную плату, ждущее её с завода в съёмной комнате одиночество и разбитая лампочка в парадной не вызывают иного желания, кроме как рухнуть на нерасправленную кровать и проспать как убитая до самого утра. После стольких лет, проведённых без права голоса, она, кажется, одна из немногих, кто всеми правдами и неправдами пытается его изъявить. Эмма твёрдо убеждена, что меняет мир к лучшему. На деле это удаётся, разве что, алкоголю. Кальвадос обволакивает внутренности тёплой жижей, заставляя кровь хлынуть в голову мерным потоком, как оставшееся на дне рюмки спиртное, со скукой перегоняемое ею из стороны в сторону. Она сидит в одиночестве, коротая время самым простым способом, какой только придумало человечество, как тут тёплой кожи касается чья-то невероятно холодная рука, скользя вверх по шее. – Сегодня ты поздно, – раздаётся над ухом приватный шёпот, и Эмма раздражённо дёргается в сторону, скидывая с себя ладонь. До неё доносится безобидный смешок, прежде чем женщина обходит её и присаживается рядом, делая вид, что игнорирует пронзительный взгляд, направленный в её сторону. Она демонстративно наклоняется, передёрнув плечами, чтобы подтянуть сползший чулок. В каждом жесте – жажда внимания, и Эмма злится, потому что не может отвернуться, избавив себя от этого. Она прекрасно знает, что Куртизанка любит приковывать к себе взгляды. Её – в частности. – Сгинь, – мрачно произносит Эмма, косясь на вальяжно развалившуюся рядом с ней женщину. Взгляд цепляется за совсем незначительные детали, как например: намеренно пропущенная женскими пальцами пуговица на груди и кружевное бельё, проглядывающееся через прорехи в её наряде. Эмма сталкивается с ней взглядом, ловит снисходительно хитрый прищур и недовольно морщится. Куртизанка вызывает в ней отвращение. Её сложно назвать настоящей женщиной. Настоящие женщины не наряжаются, как последние шлюхи. Не то чтобы Эмма была далека от истины или это останавливало Роману. – И почему ты меня так не любишь? – с заискивающей усмешкой спрашивает женщина, заранее зная ответ на свой вопрос, не нуждающийся в огласке. – Потому что из-за таких, как ты, у нас ещё долго не будет прав, – мрачно хмыкает Эмма, делая слишком большой глоток, и кривится от стрельнувшей в висок головной боли. – А слова «американская мечта» для тебя значат не больше, чем покровительство. Ты, чёрт возьми, главный порок системы и спрашиваешь меня, за что я тебя ненавижу? – Я спросила, почему ты меня не любишь, – с улыбкой возражает Романа. – Всё одно. В ответ Куртизанка смеётся, как смеются актрисы, показательно приподнимая уголки губ и довольно жмурясь. Как смеются политики, со всей осторожностью и снисхождением к говорящим, и тяжелобольные, прекрасно осознавая собственный недуг и предпочитая не вспоминать о нём лишний раз. – Выходит, – говорит она, – ты совсем не считаешь меня за женщину? Эмма хочет язвительно огрызнуться в ответ, но кальвадос оставляет силы только бессвязно кивнуть. – И ты думаешь, что у женщин нет настоящих прав? – опирается о стойку Романа, наваливаясь на неё кричащим пощадить его телом. – Умоляю. В чём это право? Не в том ли, что ты и есть женщина? Она подносит ко рту мундштук, осторожно закуривая, чтобы не смазать помаду с губ, и медленно выдыхает: – У нас есть свои рычаги давления, неподвластные мужчинам. Это единственная возможность контролировать их, управлять и манипулировать ими. Только так можно выйти победительницей. У тебя есть на это все шансы, – томно поглядывает Романа из-под густых ресниц, откидывающих веерообразную тень на щёки, и, намекая, приподнимает брови, заискивающе улыбаясь: – Только ты ими не пользуешься. Куртизанка уверенно откидывает боа в сторону, открывая обзор на пышную грудь, и закидывает ногу на ногу, лениво покачивая ею из стороны в сторону. Она успела изучить Эмму лучше, чем членов мафии, временами заглядывающих к ним на огонёк. Клиентам обычно нет дела до части зала, которую не обслуживают девочки. Это место – рассадник всего плохого, что создало человечество. И Куртизанка не отказывает в удовольствии признавать себя его частью. Романа будто случайно задирает юбку, обнажая острые колени, и скользит изучающим взглядом от шеи к круглому декольте, пользуясь замешательством, отразившимся на чужом лице. Эмма спешно отворачивается от неё, закрываясь и вызывая у Куртизанки смех. – Я не просто женщина, – выдавливает она, собравшись с мыслями, и косится на развернувшуюся Роману через плечо. – Я человек. Вот, где справедливость. Куртизанка лишь снисходительно улыбается, и в этой улыбке таится невозможное знание куда большего, чем то, что известно Эмме. Возможно, всё так и есть. Но есть невидимая граница, через которую Романа не может переступить. Ей не под силу забыть свои принципы, чем она зарабатывает и по какой причине Эмма избегает лишних прикосновений. Романа постукивает ноготками, подкрадываясь средним и указательными пальцем к Эмме, и закусывает губу, едва ей удаётся завладеть чужим вниманием. Корсет туго сдавливает рёбра, заставляя коротко выдохнуть. В нём сложно всё: ходить, дышать, совершать любые телодвижения. Беспрепятственно можно, разве что, только пить. От крепкого алкоголя першит в горле и теплеет внутри. По губам сползает размазавшийся и потускневший блеск, а глаза немилосердно болят от усталости. Веки опускаются под тяжестью ресниц, и она задевает пальцами тени, пачкая высокие атласные перчатки. В такие моменты полной отрешённости и бессилия наблюдать за ней одно удовольствие. Лишние минуты превосходства никогда не бывают зря, и Эмма их правда ценит. Уязвлённая Куртизанка выглядит непривычно открытой. И дело не в покатых плечах, роняющих лямки белья, и не в выгнутой, словно металлический каркас, спине. И не в волосах, пристыженно опускающихся на голую кожу, и даже не в поникшем взгляде, опьянённом виски и пронзительной, непривычной для места, как это, нежностью. Только разбитая алкоголем Куртизанка становится по-настоящему живой, непритворной. Пить кальвадос, сидя с ней бок о бок, как-то уже привычно. Эмма не из тех, кто упивается чужим горем: для этого у неё есть поломанная жизнь, на тщетные попытки склеить которую воедино уходят последние силы и деньги в баре. Но подавленный голос женщины возвращает её к мысли, что быть раненым волком не так плохо, когда общество – такая же раненая стая. И когда-нибудь этой стае надоест влачить окровавленные лапы и жалкое существование по земле. Возможно, это станет её триумфом, по крайней мере, девушке хотелось бы в это верить. А пока её триумф заключается в том, чтоб выжить. Как тривиально. В такие моменты Эмма ловит себя на мысли, что хотела бы знать, есть ли место триумфу таких, как Куртизанка, и в чём он заключается. В роскошной жизни до конца своих дней или в освобождении от оков, надетых на них покровителем. В беспрекословном потакании его желаниям или в собственной нужде потакать. Быть может, есть птицы, предпочитающие золотые клетки бескрайним просторам неба, в котором не могут выжить, кроме как под чутким надзором хозяина. Так много мыслей остаётся невысказанными, повисая в воздухе, разряжённом табачным дымом и терпкой амброзией алкоголя с дорогим парфюмом. Куртизанка как будто невзначай роняет, что ей нравится Эмма, с лёгкой тоской в хриплом голосе и сожалением в мерклом взгляде. Та не сильно задумывается, о чём именно говорит Романа: хочет ли она вовлечь её в свою сомнительную «профессию» или ей просто прельщает её компания – единственная компания, в которой она может почувствовать себя кем-то, кроме женщины на продажу. Может, она желает узреть Эмму обнажённой. Та не берётся судить. Но иногда, когда Романа перегибается через стол, щекоча торчащими из боа перьями острый нос и вглядываясь в нахмуренные черты лица, в голову приходят самые несуразные мысли. И будь Эмма пьянее – значительно пьянее – и не рази от Куртизанки так чужими сигаретами, сексом и выпивкой, наверное, она бы подалась вперёд и поцеловала её.