Полутона

      Он не знал, когда это началось. Уже после свадьбы, или вспышки были раньше, но Гермиона их тщательно скрывала… И понимал, что уже никогда не узнает.       Сейчас, смотря на чистый лист бумаги и думая, что написать, Северус возвращался в самое начало. Или это был конец? Конец, растянувшийся на мучительные годы…       Перемены в ее настроении мужчина не сразу заметил. Списывал то на усталость и завалы на работе, то на пресловутое пмс, то на свой мерзкий характер… Гермиона могла по несколько часов сидеть и смотреть в одну точку, не разговаривая. Или неожиданно заплакать. После неосторожного язвительного слова — кинуться на него с кулаками и проклятиями. А потом рыдать, обнимая его ноги и умоляя простить. Злобные замечания в адрес друзей расценивались этими самыми друзьями как его негативное влияние… С кем поведешься… Так они говорили.       А Северус все чаще стал ощущать себя словно на пороховой бочке. Он с напряжением и какой-то смиренной обреченностью ждал нового дня. И нового образа любимой жены…       Беседы ни к чему не приводили. Гермиона говорила, что не понимает, о чем он. Но в шоколадных глазах отчетливо был виден страх. А в словах «я здорова, любимый» сквозили нотки отчаяния. Редко когда эти вспышки были направлены в его сторону. Точнее, почти никогда. Но девушка моментально перекидывалась на него, если Северус пытался защищать объект ненависти. И он перестал. Только наблюдал и слушал, молча поджав губы. Он все еще любил свою неповторимую, восхитительную жену, свое сокровище, и не собирался сдаваться.       Любила его и Гермиона. В ее взгляде, направленном на него, всегда было столько тепла и нежности… В спокойные вечера девушка сияла от счастья, устроившись на его коленях или расположившись рядом на диване. Поцелуи были полны чувственности, а ночи — страсти и желания. Ночами она отдавалась ему словно в последний раз. И мужчина каждой клеточкой, каждым оголенным нервом ощущал это.       Спасение их обоих стало смыслом его жизни. Северус штудировал книги, варил зелья, искал артефакты… Перебирал версии: какое-то проклятие или целая цепочка темных заклинаний, стокгольмский синдром или послевоенный шок… Что? А Гермиона все чаще погружалась в вялое оцепенение.       Все изменилось очень быстро. Видимость хрупкого мира в их доме разрушил ее дикий смех и звуки глухих ударов. Когда мужчина вбежал в гостиную и увидел бьющуюся головой о каминную полку и при этом хохочущую похлеще Беллатрисы жену, его жизнь окончательно перевернулась. Северус, как мог, оттягивал ее, сжимая в объятиях, а длинные ногти царапали воздух, отчаянно желая вырваться и продолжить.       Их уютное гнездышко превратилось в подобие сумасшедшего дома. На окнах изнутри решетки, двери на замках, все острые углы на мебели смягчены специальным заклятием, доступ на кухню к колющим и режущим предметам закрыт. Выход из дома для Гермионы был также заблокирован. Первые недели она пыталась вырваться. Но без волшебной палочки это было невозможно. Крики и проклятия сменились слезами и мольбами. Но Северус оставался непреклонен.       Он боролся. Пытался. За нее. За них обоих. За хрупкое счастье. За видимость надежды. За будущее, которому не суждено было наступить.       Из всех друзей их все еще продолжал навещать Гарри. В эти краткие визиты, Северус был напряжен как никогда. А парень чувствовал, что с его подругой происходит что-то не то. Ее глаза заставляли целое стадо мурашек нестись по спине. Он замечал пристальный, не дающий выдохнуть взгляд хозяина дома. Пытался выяснить причину таких изменений и оказывался выставленным за дверь.       Пока однажды Гермиона не набросилась на него. С пластиковым ножом, который она прятала в кармане свитера. Северус отреагировал молниеносно. Прикрыл собой парня, обхватив жену за талию. Гарри поразила та ярость, с которой подруга кинулась на него. Это безумие вонзило кусок хрупкого белого пластика в плечо мужчины. И как только Гермиона осознала, что сделала, сразу разревелась, начала умолять мужа простить ее, покрывала его осунувшееся лицо поцелуями. А он только ласково гладил ее по голове, шепча имя и повторяя, что ему не больно. Через несколько минут Северус пробормотал сонное заклинание и положил обмякшее тело жены на диван. Вытащил нож, с ненавистью откидывая его в сторону, и устало плюхнулся рядом с ней. Нежно, с абсурдной заботой убрал прядку с любимого лица, сжал в своей ладони ее крохотные пальчики. И наконец-то все рассказал. Северусу так давно хотелось выговориться, поделиться с кем-то неподъемным грузом, бедой, свалившейся на его измученные плечи. Сил тащить это в одиночку просто не осталось. Гарри впервые видел слезы бессилия на лице стального, несгибаемого мужчины. Он отчетливо читал ужас на изуродованных горем чертах…       И как бы они не искали в последующие недели, месяцы способов помочь… Их не было. Северус все чаще ловил себя на мысли, что… свет в конце туннеля — это все ложь. Не бывает его… этого счастливого конца. И им не суждено уйти в закат под романтическую музыку…       Но ночью Гермиона принадлежала только ему. Пока… Пока однажды не попыталась придушить во сне подушкой…       Это сломало его броню окончательно. Сломало его самого. Вывернуло и обнажило душу. А затем разбило на мелкие осколки.       И хотя Северус не мог отправить ее в больницу и сделать это достоянием общественности, его жизнь превратилась в будни санитара. Комната, которую они планировали под детскую, была обита мягким материалом, окно переместилось под потолок, из мебели осталась безопасная кровать и маленький столик, а душ и туалет были тут же. Через проем в двери мужчина носил ей еду, книги, листы бумаги и безопасные мелки или пастель.       Иногда Гермиона звала его, приходя в себя. И они вели разговоры, как когда-то… в прошлой жизни. Но потом Северус замечал подступающее изменение и поспешно бежал. Лишь бы не видеть умоляющего взгляда карих глаз. Он знал… знал, чего она жаждет. Но страшился себе в этом признаться.       Пару раз в месяц заходил Гарри. Но девушка зверела при звуках его голоса. Орала, что он Избранный и должен сдохнуть, чтобы они могли спокойно жить… И парень перестал появляться. Северус продолжал каждую пятницу слать молчаливого патронуса, подтверждающего, что они еще живы. Что жив он. А значит и она.       Его единственной отрадой стало огневиски. И даже крики, доносившиеся со второго этажа, не выводили из блаженного беспамятства. Но ее попытка перерезать себе вены обломанной пластиковой ложкой заставила моментально протрезветь. Прийти в себя хоть ненадолго. После этого всю еду Гермиона ела руками.       Однажды она попросила карандаш и под внимательным взглядом замученных черных глаз написала короткую записку для Гарри. «Прости меня. Прости…» В тот вечер бывший профессор и бывший ученик нажрались до зеленых гиппогрифов под аккомпанемент тихих рыданий из-за стены.       Северус все отчетливее видел мольбу… С каждым днем его подтачивала изнутри обреченность. На смятых и разбросанных по комнате листах все чаще проступало только одно слово. «Прости». То, которое Гермиона беспрестанно повторяла, заливая слезами черную рубашку на исхудавшем мужском торсе.       Глупо было оттягивать то, с чем они давно смирились в глубине своих замученных, втоптанных в безумие душ.       Когда последний ингредиент был добавлен в долгожданное зелье, а письмо написано и оставлено на столе в гостиной, Северус отправился на кухню. Он хотел порадовать сегодня любимую жену. Пожалуй, пирог со смородиной будет как раз. Мужчина посмотрел на календарь. Четверг. Завтра надо посылать очередной патронус Гарри. Это все еще была выдра…       Захватив поднос, он начал подниматься наверх. Прошептал заклинание, открывая дверь. Гермиона счастливо улыбнулась и подвинулась на кровати, освобождая место для мужа. Северус поставил еду на стол, и девушка тут же накинулась на нее. Весело смеясь и болтая о каких-то пустяках. Он с удовольствием наблюдал за ней, замечая искорки в шоколадных глазах, легкий румянец на щеках, искреннюю радость в звонком юном голосе. В такие моменты она больше всего походила на ту Гермиону, которая убедила его в своей любви и заставила полюбить в ответ.       Она показала ему свой последний рисунок. Его портрет. Северус уже и забыл, когда видел в отражении такого себя. Счастливого, беззаботного, полного сил и энергии, с откровенной улыбкой. Он поцеловал ее в макушку, благодаря за такой подарок. За то, что она все еще продолжает видеть его таким. И допил свой бокал с апельсиновым соком. Гермиона последовала его примеру, поставила стакан на стол и улеглась на кровать, откидывая голову ему на колени.       — Спасибо, — с нежностью во взгляде проговорила она. И легонько коснулась пальчиками его лица, смахивая слезы в уголках испещренных мелкими морщинками уставших глаз.       Перехватив ее руку, Северус прильнул губами к тонкому запястью и выдохнул:       — Я люблю тебя…       Гермиона внимательно посмотрела в черные омуты и все поняла. Благодарность в ее глазах подтвердила, что он сделал все правильно.       — Спасибо… Спасибо, Северус.       — Это все, чем я могу помочь, — боль нарывала его сердце, но мужчина держался.       — Я люблю тебя. Ты знаешь? Ты же знаешь, правда? — нотки страха пробились в ее голосе, и девушка прильнула к его груди, отчаянно цепляясь за рубашку, вдыхая родной аромат трав. — Я люблю тебя…       — Знаю, — он крепче прижал ее к себе. — И я всегда буду рядом… Я не оставлю тебя… Обещаю…       — Люблю…       Гермиона накрыла его сухие губы своими. В последний раз. И Северус закрыл глаза, судорожно обнимая обмякшее тело любимой. Готовясь последовать за ней…       Вздох облегчения прорезал тишину комнаты, замирая в звенящей пустоте дома…