На троих

Они выпили совсем немного, кувшин ещё не показал дно, но образ Нихуан перед его глазами уже слоился, словно он смотрел на неё из-под воды. Нихуан из прошлого — то смешливая девчонка, то девушка, смотрящая на Сяо Шу сияющими глазами, и Нихуан из настоящего — уставшая после битвы, и сидящая в военном шатре, печальная, словно погашенная свеча. Прошло всего полтора года, но как она изменилась. — Ещё? Улыбка коснулась её губ, но не достигла глаз. — Пожалуй, нет. Я и так уже плохо соображаю. — Ваше высочество… — она посмотрела на него внимательнее, а потом всё же фыркнула. — Ну, водяной буйвол же, как есть! Так и не научился вино пить… Она осеклась, а Цзинъянь вскинул голову. Боль изнутри резанула так, что заслезились глаза. — Цзинъянь. Нихуан посмотрела на него беспомощно и прикусила губу. Вот сейчас перед ним сидела та же девушка, которая была невестой его Сяо Шу. Сначала говорящая, а потом думающая. А вовсе не княжна, держащая на южной границе оборону и ведущая в бой пятьдесят тысяч человек. — Я… Она так и не закончила фразу. Кто к кому потянулся первым, они потом не смогли вспомнить. Виновата была усталость после боя и тоска, глухая и грызущая изнутри. Тоска по одному и тому же человеку. Губы Нихуан были обветренными и сухими, от неё всё ещё пахло кровью. Пусть и смытой каким-то количеством воды, но где посреди военного лагеря можно найти ванну? Он и сам, наверняка, не пионами пах. Но это было неважно. Совершенно неважно, потому что у них в тот вечер оказалось слишком много общего: победа на поле боя и кувшин вина. И боль, тоже общая, которую ни проговорить, ни разделить было не с кем. После того, что случилось… После казни принца Ци каждый из них был на своей границе, на своей войне и не было рядом никого, кто знал бы сяо Шу лучше, чем они двое. Тогда, полтора года назад, у них с Нихуан до этого и не дошло. Дни они проводили вместе, а ночи — порознь. Ревности у Цзинъяня не было, только интерес — как это у них с Нихуан? По-другому, чем с ним? Может быть, нежнее? Их дружбы, как ни странно, всё это не рушило. Они с Нихуан иногда показательно соперничали, иногда спорили о титуле — в конце-концов понятно, кто из них будет супругой Сяо Шу, Цзинъянь-то не женщина. Но — принц, и потому на титул меньше, чем драгоценная наложница, он был не согласен. Тогда они смеялись до икоты. Как-то в шутку составили расписание, согласующееся с лунным циклом Нихуан и тем, как часто Цзинъянь мог с ними встречаться. От всего этого до проведённой втроём ночи оставался всего один шаг, но Цзинъянь не мог сделать его первым — всё же Нихуан была невестой сяо Шу. Сейчас ничего от этого не осталось. Только боль и воспоминания. Может быть, и к лучшему, что тогда они не зашли дальше. Иначе утешить друг друга хотя бы так не было бы возможности. А теперь можно было отвлечься на узкие запястья Нихуан, на её сильные пальцы, на синие жилы, просвечивающие сквозь загорелую кожу. На её горло и ключицы, на нежную кожу её груди. На недавний розовый шрам на бедре. Цзинъянь целовал её нежно и бережно, пытаясь себя хоть как-то контролировать. У него слишком давно никого не было, только война. Когда он развёл её бедра в стороны и начал ласкать губами там, внизу, Нихуан беспомощно застонала и вцепилась руками в его волосы. Боль отвлекала и от желания, ставшего почти нестерпимым. и от боли душевной, о которой сейчас Цзинъянь почти не вспоминал. Он был не слишком умел в доставлении удовольствия женщине, но старался, пытаясь не думать о том, что когда-то сяо Шу мог делать так же. Хотя нет, наверняка лучше. В постельных битвах сяо Шу был так же талантлив, как и на обычном поле боя. Когда губы и язык Цзинъяня почти онемели, Нихуан коротко застонала и сжала бёдра. Дрожь её тела заставила Цзинъяня замереть и, опустив руку вниз, сжать свой член. Нескольких движений хватило, чтобы вспышка наслаждения прокатилась по телу, оставив его опустошённым. Нихуан медленно расслабилась, и Цзинъянь лёг головой на её живот. Она гладила его волосы, мягко массировала пальцами голову, а потом вновь начала вздрагивать. Цзинъянь приподнялся и увидел, что она плачет — беззвучно, закрывая рот ладонью. Он лёг рядом, прижал её к себе и почувствовал ту же пустоту и боль, что и до этого. Но сейчас он хотя бы не был один. Всё в груди сжалось в тяжёлый болезненный ком. — Я скучаю по Линь Шу. Я так по нему скучаю. Тихий шёпот Нихуан заставил его замереть, а потом ответить. — Я тоже. И словно именно этого ему не хватало раньше. То, что сжимало его грудь изнутри, лопнуло, и он наконец-то смог заплакать. Впервые за полтора года. Отчаяние и боль вырывалось наружу глухими рыданиями, которыми он не мог управлять. Нихуан обняла его, прижимаясь крепче. Её плач стих, но сам Цзинъянь не мог остановиться. Он вжался лицом в изгиб её плеча и плакал так отчаянно, как не бывало даже в детстве. Нихуан гладила его по спине и звала по имени — вот и всё, что она могла сделать для него, но и за это он был благодарен. Боль, разделённая на двоих, не прошла и не исчезла. Но на следующее утро им стало чуть легче дышать. Встречи их не могли быть частыми: у каждого была своя война и свой долг. Цзинъянь появлялся в столице редко, отец не слишком желал его видеть и каждый раз находил, куда отправить воевать. Нихуан же оставалась на южной границе — но всё же они виделись два или три раза в год. Цзинъянь не знал, стоило ли этому радоваться или огорчаться. Да, они утешали друг друга, но будущего у всего этого не было. Нихуан всё так же упрямо ждала, отвергая все возможные брачные предложения, а Цзинъянь гордился ею и в то же время чувствовал себя бессильным. Если бы у него было хоть какое-то влияние на отца, он, возможно, смог бы уговорить того на свадьбу. Сяо Шу там, за границей жизни, наверняка ждал, что он сможет защитить его невесту. Прошло несколько лет, прежде чем Цзинъянь осознал, что на такой брак отец не согласился бы никогда. Нихуан становилась силой, с которой нужно было считаться. Ей подчинялась армия, и только от неё зависела безопасность южных границ. Позволить кому-то из своих сыновей владеть такой силой император не мог. Тем более, что пусть Цзинъянь и не имел влияния при дворе, но в армии его признавали. Это давалось потом и кровью, и кувшинами чернил. Он писал в столицу, в министерства, зная, что все его обращения оседают где-то в пыльных архивах, но всё равно не мог не писать — о том, что нужно улучшить снабжение, о том, что нужно умнее использовать умения собственных солдат. У него не было власти, но оставалось упрямство. И, доведённые до исступления, бумажные души сдавались. Пусть немного, но дело двигалось с мёртвой точки. Цзинъянь рассказывал об этом Нихуан и советовался. С ней было интересно, и пусть каждый из них не мог говорить о сяо Шу, однако о войне они говорили много. Делили вино и постель и разговаривали. О фураже и лошадях, о лучниках и катапультах — у Нихуан был свой опыт, основанный на битвах в степи, у Цзинъяня — в основном горы. Оба признавали умения друг друга и сошлись на том, что в морском бою от них было бы мало проку. Они обычно встречались в резиденции Цзинъяня — это вызывало меньше вопросов. Конечно, если бы кто-то желал узнать об их отношениях он мог это сделать, но слухи не бродили. Ни по столице, ни по границам. Может потому, что люди Цзинъяня и Нихуан были молчаливы, а может потому, что в этом не было ничего такого. Они были взрослыми людьми, с общим прошлым и военным настоящим. А возможно, до этого просто не было никому дела. Сами их отношении были достаточно странными даже для редких встреч. Заговорить о сяо Шу впервые они смогли только через пять лет. Если считать по встречам — после пятнадцати ночей, проведённых вместе. Они больше не осекались от неверного слова, вспоминая общее прошлое, могли смеяться вместе, но проще было говорить о настоящем. Линь Шу занозой сидел внутри, и боль копилась словно гной, не имея возможности выйти. Даже рядом с Нихуан Цзинъянь предпочитал молчать о сяо Шу. Потому что она всё ещё надеялась и ждала. Цзинъянь же верил в то, что если бы сяо Шу был жив, то уже подал бы знак. Он не мог оставаться в бездействии так долго, только не сяо Шу. Ещё одной странностью, о которой не было известно посторонним, было то, что постель они делили, но никогда не заходили дальше. Только ласки губами и руками. Он так и не взял её ни разу, не сделал своей женщиной. В ту ночь, когда Нихуан наконец решилась спросить его об этом, в столице было так холодно, что казалось — птицы замерзали на лету. Они лежали, обнявшись под двумя огромными и тёплыми одеялами, и Нихуан водила пальцами по старому шраму на его груди. — Так почему? Цзинъянь прикрыл глаза, вспоминая. Нихуан всегда просила его говорить дольше, ей отчего-то нравился звук его голоса. И поэтому он говорил развёрнуто, но всё равно привычно короткими фразами: — Я до восьми лет рос во дворце, пока старший брат не попросил у отца, чтобы я жил в его доме. Дворец такое место, где у каждого есть свои тайны, и при этом все их знают. Там очень сложно что-то скрыть от чужих глаз — слишком много людей. Матушка разбирается в травах… — Да, я знаю, — тёплые пальцы Нихуан скользили по груди, успокаивая. — К ней обращались с просьбами не только женщины из гарема, но и служанки. Все женщины внутреннего дворца принадлежат императору, но от того, чтобы находить других мужчин, это их не останавливает. А если есть мужчина, то может быть и ребёнок. Те, кто поумнее, просили матушку о травах, которые защищают от зачатия. Они всё равно приносят вред, хотя тех женщин это не останавливало. Те, кто были совсем глупы — приходили уже тогда, когда оставалось только травить плод. Для этого тоже есть и травы, и кое-что посильнее, но от этого можно и умереть. Они умоляли матушку. У них был не слишком большой выбор — смерть их ребёнка или собственная смерть. Нихуан молчала, и рука её на груди Цзинъяня лежала неподвижно. — Я был мал, но вовсе не глух и не слеп. Кому-то матушка могла помочь, кому-то нет. Да и совсем уж идиоток было немного. Я знаю, что ты наверняка всё об этом знаешь, ведь… — тут он облизнул пересохшие губы, — ты была с сяо Шу. — Я просто знала безопасные дни, — Нихуан сжала пальцы на его плече. — Не зря же мы расписание составляли. Она слабо улыбнулась — Цзиньянь почувствовал, как дрогнули её губы у его плеча. — О травах я не знала ничего, не было необходимости. Мы с Линь Шу были женихом и невестой… Я иногда жалею, что так придерживалась лунного месяца. Цзинъянь прижал её к себе крепче: — Тогда его бы убили. Вашего ребенка. — Но… — Не надо, Нихуан. Ты жива и сяо Шу, наверняка, рад этому. Где бы он ни был. Я не хочу тобой рисковать. — Я понимаю. — Она снова провела пальцами по старому шраму. — Нихуан, если бы была малейшая возможность взять тебя в жёны и защитить от любых попыток выдать замуж, я бы давно умолял отца, но… — Он никогда не позволит тебе так усилиться. — Да. — Спасибо, Цзинъянь, — она поцеловала его в плечо, и от этой нехитрой ласки волна тепла прокатилась по его телу. — Если бы тебя не было, я не знаю, что мне оставалось бы делать. — Ждать его. Так как ты ждёшь сейчас. Нихуан приподнялась на локте и поцеловала его медленно и нежно. — Интересно всё же, кого бы он ревновал больше? Цзинъянь поймал её взгляд и улыбнулся. Было всё так же больно, но одиночества не было. Хотя бы на эту ночь. Грудь Нихуан касалась его кожи, волосы щекотали плечо, и желание вновь поднималось внутри, заставляя сердце стучать чаще. Им оставалось только держать друг друга, пытаясь сохранить хоть немного тепла, оставшегося от их солнечной юности. Но холод всё равно проникал отовсюду, замораживая чувства и желания, но не трогая ту боль, что занозой засела внутри. Все изменилось той весной, когда император решил выдать Нихуан замуж, а в столицу прибыл господин Су Чже. Цзинъянь тогда вернулся из очередной поездки на границу в растрёпанных чувствах. Он не мог защитить Нихуан от нежеланного брака и чувствовал за это вину. С другой стороны, она и сама неплохо справлялась. А когда ей взялся в этом помогать господин Су Чже… Этот человек вызывал у Цзинъяня странные чувства. Ему всегда были неприятны такие бумажные души, посылающие на гибель других людей ради своих целей. В столице достаточно быстро стало известно, кто таков этот господин на самом деле, а имя Мэй Чансу было на слуху у многих. В его распоряжении была и военная сила и собственное коварство, так что Цзинъянь вовсе не доверял ему. Однако этот человек цеплял его чем-то, и у Цзинъяня не получалось пройти мимо. То же, что он предложил свою помощь в вызволении Тиншена, и вовсе вызывало недоумение. Но Нихуан, кажется, ему доверяла и потому Цзинъянь предпочёл просто подождать. Ночь давно опустилась на город, Цзиньянь погасил свечи, оставив гореть только одну. Во дворце никогда не гас свет, и потому он не мог спать в полной темноте, особенно когда рядом не было людей. Что-то должно было быть — чужие шаги, дыхание, перекличка часовых — или горящая свеча. Этот бесконечный день наконец-то закончился. Цзинъянь откинул одеяло с кровати и лёг. Сна не было ни в одном глазу. Он переворачивался с боку на бок, пытался даже уснуть на животе, потом лежал на спине, стараясь успокоить дыхание, но всё было бесполезно. Перед глазами вставали воспоминания из сегодняшнего дня — трое мальчишек против огромного воина, взволнованное лицо Нихуан и господин Су Чже, медленно чистящий мандарины. Позволение императора забрать Тиншена и собственное облегчение, заполнившее всё тело до кончиков пальцев, уже вспоминалось, как в какой-то дымке. Мэй Чансу и впрямь был гением — одним деянием угодил и Цзинъяню, и княжне. И то, что было потом… Цзинъянь сел на кровати — в крови всё ещё кипела смесь из ярости и страха, не давая уснуть. Что было бы, если бы он не успел? Что было бы, если бы командующий Мэн Чжи не предупредил его (тяжесть безвольного тела Нихуан и сладкий запах вина, стрелы, летящие в них, лезвие собственного меча у горла наследного принца). И потом — опустошением — решение отца, наградившего непричастных и почти не наказавшего виновных. Цзинъянь был уверен, что драгоценная наложница Юэ, мать наследного принца, не долго проживёт во дворце с понижением ранга — месяц, два и она снова вернет себе внимание императора. В конце концов и она, и её сын отлично умели притворяться и сделали бы всё что угодно для достижения своих целей. Дверь тихо скрипнула, открываясь, и Цзинъянь повернул голову. Фигура в тёмном плаще с капюшоном скользнула внутрь и прикрыла за собой дверь. Цзинъянь нащупал рукоять меча и тут же выпустил его. Плащ упал на пол, княжна Нихуан подошла к его кровати и села рядом. — Что… Она протянула руку и погладила его по скуле. — Цзинъянь. — Прости. — Он знал, за что извинялся: за то, что не мог защитить её иначе, чем собственным мечом. Но во дворце железо почти бесполезно. Там действуют ядами. Губы Нихуан были холодными. Она принесла с собой запах цветущей сливы и свежий весенний ветер. Она принесла себя. Этой ночью всё было иначе, чем прежде — меньше осторожности, больше страсти. Нихуан отвечала на каждое его движение, обнимала крепче и притягивала ближе. И в тот момент, когда он привычно скользнул вниз, чтобы ласкать её губами, сжала пальцы на его плечах. — Не смей. Только не сегодня. Иди ко мне. — Нихуан! — Боишься? Она приподнялась с разворошенной постели и потянула его к себе. — Ты сегодня мой. Ничей больше. Даже… Цзинъянь закрыл ей рот поцелуем. Такие слова не стоило произносить вслух, даже если они оба созрели для них. Осторожности не осталось. Если раньше это было похоже на утешение или ритуал, то сейчас это была только страсть. Животная и голодная. Цзинъянь целовал её губы, подбородок, шею, едва удерживая себя от того, чтобы оставить на светлой коже метки. Нихуан же, кажется, забыла вообще обо всём. Она вцеплялась пальцами в его плечи, царапала спину и дрожала в его руках. И смотрела на него, не закрывая глаз. В полутьме комнаты они казались совершенно чёрными. Украшения в её волосах, так и не снятые, звенели, когда она мотала головой на одеяле и обхватывала его бока ногами. Она была узкой и горячей, и шептала что-то бессвязно-умоляющее. А Цзинъянь двигался, чувствуя как ему не хватает дыхания, как заходится сердце от того, что они сейчас делали. Он готов был принять завтрашнюю вину, но сейчас — было удовольствие, яркое, горящее, заставляющее чувствовать себя живым. И когда Нихуан наконец выгнулась и задрожала, выдыхая его, его имя, Цзинъянь наконец-то отпустил себя. Всё закончилось через несколько толчков, ослепительно и почти болезненно. Он и не помнил уже, что так бывает. Безуспешно пытаясь поймать воздух пересохшими губами, он опустился сначала на локти, а потом лёг, пряча лицо во влажной от пота спутанной массе её волос. Нихуан плакала и смеялась, гладя его по спине. — Дураки, какие мы дураки… Позже, много позже, когда они привели себя в порядок и просто лежали рядом, она тихо сказала: — Мне кажется, что я схожу с ума. — Это вино, то, что ты выпила сегодня. Ничего больше. — Нет, Цзинъянь. Я знаю, что я права. Линь Шу в столице. Я почти уверена в этом. Цзинъянь вздрогнул и замер. — Когда я буду знать точно, я скажу тебе, но я знаю, я верю, что я не ошибаюсь. Он жив и он здесь. Цзинъянь поцеловал её в висок. Он знал, что Линь Шу — мёртв. Их сяо Шу никогда не допустил бы того, чтобы Нихуан, его невеста, выходила замуж за другого по велению императора. Но если ей что-то кажется из-за того проклятого вина, кто он, чтобы сейчас её разубеждать? — Хорошо. Когда будешь знать точно, скажи мне. — Ладно. Мне пора. Она с неохотой встала с постели. Цзинъянь тоже поднялся и накинул ей на плечи плащ. Потом, чуть помедлив, спросил: — Мне узнать у матушки названия трав? — Нет, сейчас не то время моего лунного цикла. — Нихуан. — Не переживай, я не ошибаюсь. — Но если что… — Скажу. Она положила ладони ему на плечи, мягко поцеловала в губы, прощаясь. И растаяла в весенней ночи, оставив Цзинъяню приятную усталость, запах цветущей сливы и саднящие царапины от ногтей. Что-то ещё изменилось этой весной в самом Цзинъяне. Он не мог сказать, по каким причинам так вышло, но тот человек становился ему ближе с каждой встречей. Несмотря на изначальное недоверие. Да, он был умён, может быть, и правда гениален, умел предугадать все ходы противника и создать победу из поражения одними только своими силами. Цзинъянь против воли восхищался. Иногда к нему приходили мысли насчёт того, что поддержка, которую Мэй Чансу ему оказывал, не могла иметь в своей основе только вызов способностям гения Цилинь. Что-то ещё было в желании сделать наследником Седьмого принца, что-то, в чём Мэй Чансу не признавался, ловко увиливая от разговора. Он оказался довольно таинственным человеком — не только его прошлое, но и настоящее было скрыто. Цзинъяню казалось, что у него тысячи масок: одна из них Су Чже, вежливый и скромный учёный с плохим здоровьем, другая Мэй Чансу — гениальный стратег, разбирающийся в паутине столичных интриг в тысячу раз лучше, чем те, кто жил здесь давно, но и под этой маской тоже что-то было — ещё одна маска? Кто знает… Цзинъянь не мог сказать, как вышло, что этот человек, сквозь недоверие и неприятие, с каждым днём всё прочнее прорастал в его жизнь. Привычными становились встречи и редкие улыбки, привычными становились разговоры — Цзинъянь не понимал, насколько, пока не провёл несколько дней в одиночестве и не ощутил пустоту, пусть и не сравнимую с отсутвием сяо Шу и Нихуан, но всё же, всё же… Мэй Чансу был первым человеком, которого Цзинхянь подпустил так близко за последние двенадцать лет. Нихуан — не считалась, она была в его сердце, занимая там место рядом с сяо Шу. А теперь вот этот, по сути, чужой человек, становился всё ближе. Может быть, это было связано с тем, что Нихуан вернулась на южную границу и Цзинъянь тосковал по ней? Раньше такого тоже не было. Прежде он принимал их редкие встречи с несвойственным ему смирением, но она всегда была во-первых невестой сяо Шу, а потом уже его другом и любовницей. После той ночи, проведённой вместе, изменилось и это. Вопреки его собственной воле и желаниям, он воспринимал её кем-то, кто больше чем друг, но меньше чем возлюбленная. Она стала его женщиной, и за это он тоже чувствовал вину. Но, вспоминая снова и снова ту ночь, испытывал и счастье. Им было хорошо, просто — хорошо в настоящем. И Цзинъяню это не нравилось. Другой странностью было то, что через полдня после её отъезда на границу она прислала ему гонца. В письме было написано «Я не ошиблась» и подпись. Цзинъянь недоумевал по этому поводу. После той ночи прошло уже больше месяца, но, видимо, Нихуан только тогда уверилась в том, что не носит его ребёнка. И потому прислала письмо. Она обычно писала больше, и эта краткость необъяснимо царапала. Потом Цзинъянь, конечно, отвлёкся на привычные дела и странное притяжение к Мэй Чансу, но не вспоминать её послание не мог. Дни сменялись днями, в столицу пришло лето. Однако Мэй Чансу по прежнему грел ладони о жаровню и кутался в плащ. Иногда Цзинъяню приходили в голову странные мысли. Если снять с него все слои его одежд, все маски, будет ли он беззащитен или сможет найти очередную дорогу к победе? Неприязнь мешалась с желанием, появившимся почти ниоткуда. Цзинъянь списывал всё на летнюю жару и странные сны, пока однажды они не оказались в одной постели. В этом почти не было чувств, только простое и взаимное желание. Тяга тела, которая бывает и у воинов, и у учёных. Цзинъянь не отрицал привлекательность этого человека, он отрицал свои чувства — и однажды правда развернулась к нему лицом и как следует ударила. Отнюдь не каждая их встреча заканчивалась сплетением тел, но в ту ночь всё пошло наперекосяк. Летние звёзды, казалось, осыпались на черепицу крыши, дул тёплый ветер, и даже Мэй Чансу избавился от одной из своих накидок. Вино, которое они пили, было нежным и сладким, и человек, сидящий рядом, казался ближе, чем кто бы то ни было. Цзинъянь повернулся, чтобы сказать кто-то о красоте этого летнего вечера и поймал взгляд Мэй Чансу, устремлённый на его губы. Они ни разу не целовались — словно следуя молчаливой договорённости, но этот взгляд выходил за рамки всех соглашений. Он был жадным и отчаянным. Цзинъянь облизал вмиг пересохшие губы и почти сразу понял, что сделал это зря. Мэй Чансу тут же отвёл взгляд и сжал пальцами край одежды — как делал это уже однажды, как делал это сяо Шу, когда о чём-то думал или сильно волновался. Может быть, воспоминание было тому виной, или летняя жара в сочетании с вином, но Цзинъянь потянулся и поцеловал Мэй Чансу в губы. Мэй Чансу целовал его, словно только так мог утолить свою жажду. В этот раз они раздевались неспешно, и Цзинъянь уже совсем ни о чём не думал, только отвечал на прикосновения, на поцелуи и целовал в ответ — не так жадно, как нежно. Ему не хотелось причинять боль человеку, который каждым прикосновением признавался ему в любви. И он не мог не сравнивать, потому что с сяо Шу у них была и дружба, и любовь, и взаимность — но тот никогда не воспринимал и не целовал его так — как драгоценность, как нечто давно потерянное и возвращённое. Сяо Шу умел и принимать, и отдавать, и это всегда было полно страстью и солнечным светом. Подставляя спину под чужие поцелуи, Цзинъянь с ужасом осознавал: он помнит многое о сяо Шу — как тот говорил и смеялся, как обнимал его за плечи — но всё, что происходило между ними, было скрыто в его памяти под ослепительным светом, который не давал разглядеть, что же там было по-настоящему. Любовь была. И сейчас — тоже, Цзинъянь мог физически ощущать чужую любовь, от которой перехватывало дыхание. И не было боли, ноющей и нарывающей изнутри — в точности как в их последний раз с Нихуан. Цзинъянь чувствовал страх и вину, словно этим он предавал их обоих, и сяо Шу, и Нихуан. И ещё — вину по отношению к человеку, который брал его сейчас: в происходящем было много желания, но ещё больше любви. Прикосновения были жадными и невесомыми. Прохладные ладони скользили по его бёдрам, и они оба медленно покачивались, вперёд и назад. Цзинъянь упирался руками в тёплые доски пола и закрывал глаза. От этого ещё острее чувствовалось, как Мэй Чансу проникает в него. Каждое движение, каждый толчок отдавались дрожью в теле. Цзинъянь слышал, как срывается чужое дыхание, как его имя слетает с чужих губ. Всё-таки когда Мэй Чансу сказал, что выбирает его, он не солгал. Умолчал только о своих чувствах. Цзинъянь теперь понимал ясно, как никогда раньше. Одна из масок слетела, но Цзинъянь не был уверен, что рад этому. Он бы хотел ответить на эти чувства так же прямо, как и всегда. Дать своему второму в жизни любовнику, этому гениальному слепцу, не способному разглядеть то, что у него под носом, столько счастья, сколько сможет. Но он не мог забыть прошлое, не мог от него отказаться, и чёрное отчаяние захлестнуло Цзинъяня вместе с наслаждением. Он больше чувствовал, чем слышал, как тихо и хрипло стонал Мэй Чансу, опускаясь на его спину и целуя кожу его плеч. Цзинъянь зажмурил глаза сильнее, запрещая себе плакать. Он не хотел делать этому человеку, что пророс сквозь его тело, как трава прорастает сквозь камни, ещё больнее. Он всё ещё любил сяо Шу, и это наверное, не сможет исправить даже его смерть. Утро следующего дня выдалось туманным. Или так казалось Цзинъяню, потому что лица и фигуры людей смазывались, не задерживаясь в памяти. Он провёл обычную тренировку, съездил в поместье князей Му, разобрал накопившиеся бумаги. Правда, делал он всё это почти без помощи разума. Оставаться в резиденции и перебирать воспоминания предыдущего вечера казалось ещё худшим выбором, ещё и потому, что доказательство того, что всё случившееся было вполне реальным, постоянно было с Цзинъянем. Это была боль, которая возникла, стоило ему проснуться и сесть на постели, боль, которую он не испытывал очень давно. Не та, душевная, что была с ним всё время, а физическая, которая бывает, если ложишься под кого-то — впервые или после долгого перерыва. Несмотря на то, что Мэй Чансу был осторожен, боль всё равно пришла, и Цзинъянь старался думать о ней в самых неприличных выражениях, которые и в армии-то не всегда услышишь. Он был виноват перед каждым из трёх людей, что были дороги его сердцу. Перед каждым по-своему, но почему-то только сейчас он впервые чувствовал, что изменил сяо Шу. Всё, что было между ним и Мэй Чансу прежде, не касалось его сердца, всё, что было между ним и Нихуан, было продолжением любви к сяо Шу. Но то, что вчера случилось… Несмотря на то, что он всегда уверял себя в том, что сяо Шу мёртв, где-то в глубине души он верил, что однажды тот вернётся. Улыбнётся как раньше, закинет руку на плечи. И осветит этот тёмный мир до самого окоёма. Но сейчас эта безумная надежда была отравлена его изменой. Вряд ли сяо Шу понял бы это и принял. Он всегда терпеть не мог людей такого склада как Мэй Чансу. Именно от сяо Шу Цзинъянь перенял эту нелюбовь. Но вчера ночью он сломал, сам, своими руками, всё самое яркое и чистое, что хранилось в глубине его сердца. Цзинъянь сглотнул ставшую горькой слюну. Он не помнил, ел ли что-то за весь этот бесконечный день и пил ли хотя бы воду. Тело уже почти не болело, так, доставляло неудобство при неосторожном движении, и от каждого напоминания становилось ещё хуже. Цзинъянь заглянул в ящик, куда положил новое письмо от Нихуан, полученное утром. Ему не хотелось его читать — он предал не только сяо Шу, но и её. Однако Цзинъянь всю жизнь совершал выбор в пользу должного, а не безболезненного. Он открыл письмо и пробежался по первым строкам. Цзинъянь примет своё наказание. И его нынешние несчастья не сравнятся с той болью, что будет, когда она вернётся и узнает. Цзинъянь расскажет ей сам, но сейчас… Нихуан писала о сражении, которое они выиграли недавно — «пустячный набег», как она выражалась, занимал половину листа. Цзинъянь сжал бумагу в руках и прочитал фразу в середине письма во второй раз. В третий. «Когда я вернусь, — писала Нихуан, — нам всё же придётся менять наше расписание. Оно будет соотносится теперь не с моим, а с её здоровьем. Ну или, если ваше высочество пожелает, а Цветущая Слива будет не против, мы можем совместить». Со стороны можно было подумать, что Нихуан писала о его наложнице. Её имя и правда имело смутное отношение к сливам, но следующая фраза едва не заставила Цзинъяня задохнуться. «Расскажешь потом, к кому она будет ревновать больше. Ты же ей уже рассказал?» Письмо выпало из ставших безвольными пальцев, а перед глазами замелькали воспоминания, выстраиваясь в одну картину. Линь Шу никогда бы не допустил её свадьбы, Линь Шу никогда не оставил бы сына своего брата рабом в Скрытом дворе — и Мэй Чансу, решивший обе проблемы одним способом; Нихуан и оба её письма; стратег и книжник, непонятный человек, которым Цзинъянь увлёкся настолько, что лёг с ним после тринадцати лет почти воздержания… Нихуан была права, она не ошиблась, и написанное в письме было не только о неслучившейся (хвала Небесам!) беременности, это о том, что она говорила раньше — расписание и здоровье, и Мэй Чансу — как он заворожено смотрел на лук — на собственный лук, висящий в резиденции Цзинъяня, как повторял свои прежние жесты и каждый раз находил оправдания, меняя тему… Даже то, как вчера он целовал Цзинъяня — Линь Шу никогда так не делал, но человек, прошедший через собственную смерть, изменившийся до неузнаваемости и сохранивший прежние чувства — как ещё он должен себя вести? Тот, кто стал своим же худшим кошмаром. Цзинъянь прижался горячим лбом к стене, за которой была дверь в подземный ход. Он не помнил, как дошёл сюда. Ему следовало хоть немного остыть. Он мог ошибаться, выдавать желаемое за действительное, желая разом избавиться и от внутренней боли, и от вины. Цзинъянь ударил кулаком по стене, но не почувствовал боли. Если это правда, если это не бред, если Мэй Чансу и правда Линь Шу… Но не зря же Нихуан писала о сливе? Когда-то давно она говорила, что Цзинъянь не способен увидеть то, что видно всем прочим, до тех пор, пока правда не ударит его по лбу. Что ж… Он не мог больше ждать. Цзинъянь не помнил, как он спустился в подземный ход. Он вновь осознал себя, только стоя у закрытой двери и слыша звон колокольчика. Дыхание срывалось, сердце билось где-то в горле, казалось, ещё немного — и с кровавым кашлем выйдет наружу. Цзинъяня трясло. Но, видимо, это было не слишком заметно со стороны. Мэй Чансу, открывший ему дверь, посмотрел на его лицо, но остался спокоен. — Ваше высочество? Что-то случилось? Его голос, спокойный и чуть сонный, его едва собранные волосы и обрисованная свечой в руке фигура — всё это было мягким и спокойным, и Цзинъянь почувствовал, что может дышать снова, может что-то сказать. Возможно, он ошибся? Но Нихуан не стала бы писать такое без веских причин. А ей Цзинъянь верил больше, чем себе. Он сделал шаг. — Ваше высочество? — Сяо Шу. Лицо Мэй Чансу замерло, он застыл, словно статуя, но Цзинъянь перехватил его руку, державшую подсвечник, и отвел её в сторону. Вчера он уже целовал эти губы, не зная, что два человека укоренившиеся в его сердце — это один и тот же человек. Может быть, Мэй Чансу не хотел отвечать на поцелуй, но вторая рука Цзинъяня легла ему на плечи и пальцы, скользнув по шее вверх, легли на затылок и начали его гладить — как двенадцать лет назад гладили затылок Линь Шу. И тот всегда, абсолютно всегда выгибался, прижимаясь и шептал в губы: — Так нечестно. Мэй Чансу не стал шептать, но точно так же выгнулся и ответил на поцелуй. Не привычно нежно, не привычно бережно — когда это успело стать привычным? — а зло и отчаянно, как порой целовал его Линь Шу, который никогда не любил проигрывать. Кровь шумела в ушах, тело вплеталось в тело, и Цзинъянь не мог сказать, где заканчивался один и начинался другой. Дыхание было общим, как и стук сердца, и дрожь губ, которую ни один из них не мог остановить или скрыть. Слишком давно, слишком долго притворялись оба — один скрываясь под масками Су Чже и Мэй Чансу, второй — убеждая себя в том, что не ждёт ничьего возвращения. Только когда горячий воск потёк по пальцам, Цзинъянь смог оторваться от чужих губ. — Сяо Шу… Раскрасневшийся, с яркими от поцелуев губами, он был вовсе не похож на привычного и спокойного Мэй Чансу. — Цзин… Ваше высочество, вы… Цзинъяню хотелось узнать ответ на тысячи вопросов — как он выжил, почему так изменился, как Нихуан его узнала… Но всё это могло подождать до утра. В его объятиях был сяо Шу. Всё остальное не имело значения. Мэй Чансу поднял свободную руку и провел ей по щеке Цзинъяня. Воск всё так же тёк по пальцам, капал на пол, свеча трещала, грозясь погаснуть. — Сяо Шу. Следующий поцелуй почему-то был солёным. Они никогда раньше не лежали так, обнимая друг друга. В юности на это не было ни времени, ни желания — даже если лежали рядом, то начинали гладить друг друга и целоваться. С Мэй Чансу у них не было такой близости, да и чувство странной неловкости никуда не уходило. Сейчас же Линь Шу лежал головой на его плече, и Цзинъянь гладил его по спине, вырисовывая пальцами круги. Медленно, плавно — лопатка, длинная флейта позвоночника, другая лопатка, плечо. Рука скользила вверх, к шее, запутываясь в волосах, и потом снова вниз. Даже если бы Цзинъяню грозила смерть, он не смог бы прекратить это делать. Мэй Чансу уже замолчал, слегка охрипнув. Его ладонь лежала на груди Цзинъяня, прямо над сердцем. Они успели поговорить о многом — о Мэйлин, о том, почему Линь Шу так изменился и превратился в Мэй Чансу, о том, что делать дальше. Они успели поспорить, потому что Цзинъянь порывался встать с постели и куда-то бежать, что-то делать немедленно, а Мэй Чансу, в отличие от Линь Шу, никак не одобрял таких порывов. Они успели и кое-что ещё — в самом начале, и Цзинъянь всё ещё не содрал с руки все потёки воска. Цзинъянь не мог вспомнить в деталях как, просто знал, что оно было, потому что всё вновь было заполнено ослепительной болью и светом — это скорее были объятия, одежда падающая на пол, общее дыхание на двоих и общие слёзы, чем страсть. И удовольствие, вспыхнувшее рано и быстро, почти сразу, от первых прикосновений. И сейчас, держа в объятиях Мэй Чансу он постепенно, с каждым вдохом привыкал к этой мысли — что сяо Шу рядом, что он выжил. Боль уходила тоже постепенно, словно тяжёлые обручи, сковывающие его грудь, медленно разжимались. Ночь истекала последними каплями водяных часов; приближался рассвет. Только вина не спешила уходить вместе с болью. До этого говорил только Мэй Чансу, Цзинъянь слушал и реагировал, но сейчас настала его очередь. Были вещи, которые Линь Шу должен был знать. Цзинъянь глубоко вздохнул. — Сяо Шу… я виноват перед тобой. — В чём? — смешок прозвучал неожиданно и очень знакомо. — Ты хочешь рассказать мне о том, что был с Нихуан, пока меня не было? — Я… она… откуда? — вот и всё, что Цзинъянь мог сказать. — Она не говорила. У нас было не слишком много времени, она уже уезжала… Но не думаешь ли ты, что об этом никто не знает? Вы не скрывали, а у людей есть глаза, чтобы видеть, и языки, чтобы разносить сплетни. — Прости. — За что? Я рад, что вы были друг у друга. Цзинъянь удивленно выдохнул и даже перестал гладить Мэй Чансу по спине. Потом расслабился и сказал с улыбкой: — Ну, значит она не зря писала, что расписание придётся менять. Или совмещать. Рука, лежащая на его груди, дрогнула. — Ах, она писала… что же там было написано? — Кое-что о расписании, совмещении и цветущей сливе. Мэй Чансу пропустил мимо ушей второстепенное и остановился на главном. — Совмещении? Цзинъянь снова скользнул ладонью по тёплой спине. — Ты против. — Как мне помнится, это вы тогда против были, а не я. Тепло заполняло его голос, тепло захлёстывало Цзинъяня с головой, проникая во все уголки тела, и ему было так хорошо, что от удовольствия даже кололо кончики пальцев. Но он ещё не сказал всего. — Я хотел сказать не только о Нихуан. Вот теперь спина под его ладонью напряглась. — Кто ещё? Голос был спокойным и даже чуть сонным, но Цзинъянь не обманывался этим безветрием. Линь Шу научился справляться со своим гневом, но до определённых пределов. И как бы ни хотелось Цзинъяню его подразнить, перестараться было нельзя. — Мэй Чансу. Цзинъянь смотрел, как Линь Шу поднимает голову с его плеча и смотрит на него. Взгляд у него был выразительный — там было и удивление, и смех, и нежность. — Прости, сяо Шу. Мне нравитесь вы оба. Именно поэтому я чувствую себя виноватым. — Сяо Цзинъянь. Иногда ты просто очень-очень… — Мэй Чансу наклонился и поцеловал его. Долго, нежно, так как целовал прошлой ночью. Цзинъянь потянул его на себя, вплетая руки в тяжёлые пряди волос. Мэй Чансу первым прервал поцелуй и прижался лбом к его лбу. — Водяной буйвол. Цзинъянь опрокинул его обратно на разворошенную постель, уже почти не думая. Хватало губ под его губами, жилки, бешено бьющейся на шее, следа от собственного поцелуя под ключицей. Заострившийся от желания сосок, впалый живот и ямка пупка. Это тело было слабым, но та сила, что всегда была у сяо Шу и не имела отношения к плоти, оставалась и в Мэй Чансу. Цзинъянь скользнул губами по чужому члену, облизывая нежную кожу и чувствуя привкус соли и горечи на языке. — Цзинъянь. — Прости, сейчас повторения вчерашнего не получится. — Цзинъянь оторвался от своего занятия и постотрел на Мэй Чансу. — Ты теперь катаешься в паланкине, но меня по-прежнему больше привыкли видеть в седле. Не хочу представлять, что подумают, если я после визита к тебе вздумаю пересесть на подушки. А верхом… в общем, очень быстро вспоминается, что всадником был не я. — Я же был осторожен. — Это было впервые за двенадцать лет. В том, что он делал, не было ничего сложного — иногда с Нихуан ему приходилось гораздо дольше пускать в ход губы и язык. Они с сяо Шу такого раньше не делали, потому что тогда в голове у Цзинъяня были ещё какие-то запреты. Тогда принадлежать Линь Шу ему казалось проще, чем хоть раз доставить удовольствие вот так. Сейчас Цзинъянь не мог даже вспомнить, что останавливало его — предубеждения? Грубая солдатская брань, убедившая, что это унизительно? Но ласкать Мэй Чансу так было хорошо! Цзинъянь видел, как тот сжимает в кулаках простынь, только чтобы не вцепиться в его волосы, как мотает головой, не в силах что-то сказать или даже попросить. Слышал, как тихо он стонет. Сейчас Цзинъянь возвращал Мэй Чансу ту нежность, с которой тот касался его вечность назад, прошлой ночью. Гладил пальцами, трогал губами, брал в рот. Мягко растягивал, налив масло на пальцы. Он не хотел делать больно (а их первая попытка в юности болезненной была, и ещё как). Только не сегодня. И дождался, наконец, того, что его позвали по имени. — Цзинъянь. Цзинъянь. — Что? Мэй Чансу смотрел на него совершенно безумными глазами. — Прекращай мучать. — У меня был хороший учитель. — Цзинъянь! В этом окрике была и просьба, и приказ. Он подхватил Мэй Чансу за бёдра и медленно вошёл. Было узко, тесно, жарко и страшно. Цзинъяню казалось, что ещё немного и он взлетит, оторвётся от пола и упадет куда-то вверх, в бездну, полную звёзд. Он смотрел в лицо Мэй Чансу и, замерев, ждал знака продолжать. Обоих била дрожь. Маски были сброшены вместе с одеждой и чужими именами. Когда Мэй Чансу притянул его в поцелуй, Цзинъянь медленно и плавно задвигался, упираясь одной рукой в пол, а второй продолжая гладить чужой член. Мэй Чансу тихо стонал ему в губы, и Цзинъянь так же тихо застонал в ответ, переставая сдерживаться. Им хватило нескольких движений, прежде чем горячее семя облило руку Цзинъяня. Мэй Чансу сжался, вздрагивая и беспомощно хватая воздух, и этого уже оказалось достаточно Цзинъяню. После оставалось только вытереться краем одежд и натянуть на себя одеяло. Время неслось галопом. Жаркое лето подарило им звёздные ночи и длинные дни, но всё это летело куда-то мимо. Цзинъяню казалось, что если двенадцать лет до этого были бесконечным чёрным ожиданием, то сейчас время словно стремилось наверстать упущенное. События в столице тоже не стояли на месте. Прибытие Мэй Чансу всколыхнуло омут, и невидимые прежде течения стали выносить на поверхность всякое. Наследный принц и принц Юй медленно, но верно теряли сторонников. Сам же Цзинъянь пока держался в стороне — ещё было не время было тянуть этот невод, однако дел хватало и так. Когда Мэй Чансу начал ставить жаровню всё ближе, а по утрам выбираться из тепла его объятий и одеял стало сложно, Цзинъянь осознал, что началась зима. Они не проводили каждую ночь рядом — это раньше можно было провести всё тёмное время суток, изучая позы из старых книг. Сейчас же сил у Мэй Чансу было немного, и Цзинъянь берёг его здоровье, часто смиряя собственные желания. И потому старался не слишком часто оставаться на ночь. Он не был уверен в своем терпении — держать Мэй Чансу в своих объятиях и не начать ласкать его по-прежнему было выше его сил. Он узнал о том, что Нихуан вернулась, по отметине, оставленной на ключице Мэй Чансу. Прямо рядом с его собственной меткой с позапрошлой ночи. Он ничего не сказал тогда, просто улыбнулся и поцеловал этот след. Теперь нужно было учитывать и её присутствие. Они, конечно же, встречались днём, обменивались вежливыми улыбками и оба прятали пьяные от счастья глаза. Дни шли за днями, первый снег лёг на землю, а потом растаял. Затем был второй, третий… пятый уже не таял, а укрыл сад и черепичные крыши поместий и дворцов. Количество одеял, которыми они укрывались, становилось почти угрожающим. Цзинъяню зачастую было жарко, но потерпеть пару раз в неделю было можно. Особенно если рядом, прижимаясь головой к его плечу, спал Мэй Чансу. В ту ночь было особенно снежно и тихо, поэтому лёгкий звон заставил Цзинъяня открыть глаза и насторожиться, чтобы почти сразу расслабиться. Нихуан скользнула в кокон из их одеял, украшения в её волосах задевали друг друга. Мэй Чансу что-то сонно пробормотал, то ли командуя, то ли спрашивая. Нихуан легла рядом с ним и улыбнулась Цзинъяню. — Я соскучилась. Он улыбнулся в ответ и накрыл её прохладные пальцы, лежащие на груди Мэй Чансу. Рука её никогда не была нежной и гладкой — это была обветренная, с мозолями от меча рука воина, но Цзинъянь не променял бы её ни на какую другую. Нихуан делала счастливым Линь Шу, она делала счастливым его самого и нежность вновь подкатила под горло, заставляя улыбаться. — Я вам не мешаю? Тихий голос Мэй Чансу разорвал из безмолвный разговор. — Нет. Ты как раз очень-очень нам нужен. Я думаю, пришла пора немного пересмотреть расписание. — М-м-м? — По поводу объединения? — Цзинъянь приподнялся на локте и посмотрел на них обоих. Полностью одетая Нихуан и полуобнаженный Линь Шу создавали интересный контраст. Во рту сделалось сухо. Они были красивы. Этот мужчина и эта женщина. И Цзинъянь не стал врать себе: он любил их. Одного сильнее, да, но любви к Нихуан это не отменяло. Они переглянулись, и Цзинъянь поймал это ощущение, которого не испытывал с юности — предвкушение очередного приключения. Возбуждение окатило тело жаром. — Наш Цзинъянь предложил это сам? Нихуан, ты его испортила! — Это скорее твоё отсуствие его испортило. Сам понимаешь, такой горячий мужчина и двенадцать лет воздержания… — А как же вы? — Пару раз в год? Не смеши. — Я вам не мешаю? — теперь была очередь Цзинъяня произносить эти слова. — …Нет. Совсем нет. И руку можешь вернуть туда, где была. — Это просьба? — Цзинъянь скользнул рукой вниз, медленно лаская кожу Мэй Чансу. — Он сейчас скажет, что это приказ, и напишет его на шёлке. Дай-ка, — ладонь Нихуан тоже скользнула вниз. Чуть согревшиеся, но всё ещё прохладные пальцы переплелись с пальцами Цзинъяня на члене Мэй Чансу, и тот зашипел на вдохе. — Я думаю, обсудить все подробности расписания можно будет чуть позже. — Согласна. Цзинъянь поцеловал её в губы и почувствовал, как в собственное плечо вцепляются пальцы Мэй Чансу. — Нет, ты нам не мешаешь, — Нихуан ответила на незаданный вопрос и поцеловала Мэй Чансу. Цзинъянь смотрел, как мягко качаются украшения в её волосах, как её губы сливаются с губами Мэй Чансу, смотрел на его запрокинутую голову и обнажённую шею и гладил руками горячий и влажный член. Они делали всё очень медленно, не спеша. От ночи оставалось не так уж много, но им казалось, что в этом зимнем засыпанном снегом безмолвии у них есть всё время мира. Одежда Нихуан осталась на полу, украшения из её волос Мэй Чансу вынимал сам, очень тщательно и медленно, она ловила его за запястье и целовала пальцы. А Цзинъянь целовал его плечи, и гладил, и трогал. Он не думал, как у них получится, кто и кого будет любить. Но когда Нихуан опустилась на кровать, а Мэй Чансу лёг на неё сверху, подставляя под поцелуи Цзинъяня гладкую спину и чёткую линию позвоночника, все сложилось само. Цзинъянь гладил его бёдра, растягивал пальцами, смазанными в масле, целовал обнажённые колени Нихуан, её щиколотки, свод стопы и пальцы, потом вновь возвращался к спине Мэй Чансу, отводя в сторону тяжёлую массу волос. Снег падал за окнами, холодный воздух окатывал кожу, но им троим было жарко. Когда Цзинъянь, наконец, вошёл, Мэй Чансу хрипло застонал. — Как вы… — Двигайся! — вот сейчас это точно был приказ. Мэй Чансу качнулся — вперёд, к Нихуан, потом назад, к Цзинъяню. — Тише. Не спеши, — Цзинъянь удержал его за бёдра. Наслаждение подкатывало изнутри, заставляя поджиматься пальцы на ногах. Ему было тесно и жарко, и бёдра дрожали. Цзинъянь чувствовал прикосновения Нихуан. Она гладила их обоих — там, куда дотягивалась. Линь Шу трясло, и Цзинъянь мимолётно подумал, что в следующий раз нужно будет поменяться, а потом они всё же начали двигаться. Медленно, плавно. Цзинъянь обхватил Мэй Чансу поперек груди, прижал к себе сильнее, и теперь они вдвоём двигались одновременно. Это было не слишком удобно, но позволяло хоть как-то себя контролировать. — Нет. Не двигайся. Я сам. Цзинъянь коротко усмехнулся. — Молодой командующий — всегда молодой командующий. — О, ну разве когда-то можно было не исполнить его приказ? — голос у Нихуан был задыхающимся, но улыбка была вполне различима. — Никогда. — Точно. — Эй, вы двое… Цзинъянь сделал толчок, обрывая разговор. У него оставалось не так много сил, чтобы терпеть всё это, пот струился по спине, ладони Нихуан скользили по его рукам, а Мэй Чансу двигался — вперёд к Нихуан, назад — к Цзинъяню. И первым не выдержал именно он. Выгнулся, застонал и сжался внутри так, что Цзинъяню стало почти больно. И хорошо до белых вспышек перед глазами. Он тоже замер, не в силах больше терпеть. И кончил, вжимаясь лицом во влажную от пота спину Мэй Чансу. Всё, на что его потом хватило — осторожно выйти и рухнуть на кровать рядом с Нихуан. Мэй Чансу опустился с другой стороны от неё. — А я? Голос у неё был всё ещё хриплым. Цзинъянь скользнул пальцами по её груди и потом опустился ниже. За эти двенадцать лет он успел изучить, что ей нравилось, и потому довести её наслаждения было не очень долгим делом. Нихуан коротко и почти беззвучно застонала, вцепляясь пальцами в его запястье и сжимая его руку меж бёдер. Стон почти сразу оборвался в поцелуе. Мэй Чансу, наконец, пришедший в себя, нежно целовал её, извиняясь за несдержанность. О, Цзинъянь прекрасно знал, что через некоторое время у Мэй Чансу будет возможность доставить ей удовольствие — Нихуан была похожа на жаровню, растопив один раз, нужно было лишь поддерживать огонь, и тепла хватило бы на всю долгую ночь. Но говорить об этом сейчас Цзинъянь не стал. Рассвет был близок. Они встретились все вместе ещё раз только к исходу зимы. До этого, после той ночи, что-то всё время мешало. Во взрослой жизни оказалось гораздо сложнее отбросить все дела и сбежать втроём ото всех. Но сейчас снег тихо укрывал сад резиденции господина Су, всё самое неотложное было решено, а остальное могло и подождать. Они сидели на террасе, пили вино и разговаривали. Несмотря на внешний холод, Цзинъяню было тепло и слегка, самую малость печально. Каждый из них изменился, ничто не осталось прежним. Разве раньше они сидели бы так степенно, соблюдая все правила? Линь Шу непременно улёгся бы ему на колени и притянул туда же Нихуан, а Цзинъяню оставалось бы сидеть, строго выпрямив спину, и изо всех сил сдерживать улыбку, гладя их переплетённые волосы. Сейчас странно было бы ждать того же от Мэй Чансу, сидящего рядом с жаровней и укутанного в несколько слоёв одежды и тайн. Прежде Нихуан непременно начала бы его поддразнивать — смотрите, наш буйвол пьёт вино, что-то, видно, стряслось в мире, уж не поплохело ли ему? Но нынешняя княжна Нихуан только молча улыбается, наливая ему из кувшина в пиалу. Да и он сам… Хотя нет, кажется, он-то как раз и не изменился. Заводилами во всех шуточках всегда были эти двое, он лишь следовал. С удовольствием. Однако несмотря на все эти изменения, их негромкий разговор был по-прежнему полон тепла — просто шутки стали не настолько очевидными. Они все немного повзрослели, но что с того? Цзинъянь смотрел на падающий снег и улыбался. — Вот и где все художники, когда они нужны? — А зачем они вам, княжна? Делиться красотой собрались? Нет уж, на официальных портретах пусть будет суровым, а неофициальные ни к чему. А то нарисуют, понимаешь ли, подпишут «улыбающийся буйвол» — и как потом стыдно будет перед потомками! — Вы правы, господин Мэй Чансу. Признаю вашу мудрость как советника. Потомки нам не простят, если останутся портреты с подобными подписями. — Можем просто оставить подписи без портретов. — Отличная идея. Цзинъянь, учти, как только станешь наследным принцем, издай указ — о том, что запрещается изображать улыбающихся буйволов. Цзинъянь перевёл взгляд на два преувеличенно серьёзных лица и вздохнул. Кажется, он что-то подумал о взрослении? — Что, настолько смешно? — Ну… — Нихуан улыбнулась как-то мечтательно. — Нет, не смешно. Просто позвольте вашему стратегу и вашей невесте позаботиться о том, чтобы ваш гарем не слишком быстро вырос. А то после таких портретов туда очередь из желающих выстроится, отвлекать будут от управления государством, а это… — Подождите. Что значит — моя невеста? — Цзинъянь перевёл взгляд с Мэй Чансу на Нихуан и обратно. — Вы же?.. — Ну, это дело грядущего, но не думаешь же ты, что княжна может выйти замуж за простолюдина? Или ты хочешь оставить её на всю жизнь одинокой? Цзинъянь посмотрел на Нихуан. Она по-прежнему улыбалась, но улыбка её была слегка печальной. Она покачала головой: — Ты же знаешь. Я никогда не могла его переспорить. Ни раньше, ни сейчас… — Линь Шу! Ты предлагаешь запереть Нихуан во дворце? Этим и кончится, ты понимаешь это? Ты с ума сошел? — Цзинъянь. — Хотя нет. В конце концов, я могу велеть вам пожениться императорским указом, верно? И никаких дворцов. Цзинъянь налил себе ещё вина. — Как вашему высочеству будет угодно, — Мэй Чансу склонил голову. — Линь Шу! — слов разом не осталось. Каждый раз, когда Линь Шу вот так упрямо сжимал губы, Цзинъянь знал, что уже проиграл. Против этого было бессильно любое упрямство, сколь угодно легендарное. — Интересные, однако, у меня друзья. Один в Закрытый дворец заталкивает, другой — замуж за человека, который не хочет на мне жениться. Императорским указом. Вы учитывайте, попытаетесь выдать замуж без моего согласия — сбегу на границу. А вам, о гений Цилинь, придётся соглашаться на титул драгоценной наложницы, дабы его высочество не слишком гневался. Мэй Чансу сидел, усиленно держа лицо, а потом всё же расхохотался. Лёгкий смех Нихуан колокольчиком звенел в такт. — Боюсь, мне придётся отказаться от столь высокой чести. Двор моей красоты просто не выдержит. — Мэй Чансу прикрылся рукавом. — Скорее, вашей доброты… — буркнула Нихуан с коротким смешком. — Нет, я так не согласен. — Цзинъянь выпрямился и опустил ладони на колени. — Смысл мне теперь получать титул наследного принца, если у меня ни жены, ни драгоценной наложницы не будет? — Какой у нас рассчётливый, мелочный принц… — Ваше высочество, вам должно быть стыдно… Они сказали это одновременно и снова рассмеялись, а Цзинъянь почувствовал, как счастье заполнило его до самых кончиков пальцев. Он поймал такой же счастливый взгляд Нихуан и улыбнулся ей. Верно, здесь и сейчас не было нужды в защите из этикета и объятий друг друга. Они больше не были одни. А с расписанием, совмещением, наложницами и гаремами они разберутся. И сегодня ему не нужно было в седло. — Предлагаю совершить марш-бросок, — тихо сказал он Нихуан. — И проверить, так ли великий Мэй Чансу боится щекотки, как великий Линь Шу, — княжна оценила расстояние до жаровни, у которой сидел Мэй Чансу и подобралась. — Что я слышу, это заговор! Учтите, я буду сопротивляться! Это… Это… Сяо Цзинъянь! — Это не я! — Попался! — Княжна, как вам… не стыдно! Смех летел над заснеженным садом, разгоняя вечернюю тишину. Одиночество становится в три раза меньше, если поделить его на троих.