Мы такие разные, и всё же...

— Мы такие разные, и всё же, Мы так одинаково честны, Верим: невозможное возможно, Все, когда приходим в этот мир, — голос маленькой девочки-альбиноски, проведшей в больницах почти всю свою жизнь, тихий, почти шепчущий сквозь глотаемые слезы, сквозь извечную горечь её жизни, предательски дрожит. Она поет потому, что ей так легче. Потому, что в музыке она находит свое спасение от всеобщего презрения. Спасение от разрывающего детскую душу одиночества. Она поет на давно забытом языке — в этот век уже нет отдельных государств, а значит, и их родные языки не нужны, — но маленький мальчик, видящий впервые и это хрупкое создание, впервые слышащий её едва слышный голос, и эти аккорды, играемые на старой гитаре тонкими мертвенно-бледными пальцами, и эту песню, так непохожую на современные, почему-то понимает слова. *** Том всегда был мальчиком жизнерадостным, открытым, улыбчивым — прямо чудо, а не мальчик. И он был фантазером. Вокруг него, он это видел, сновали эльфы, с ним перешептывались деревья и травы, мир был полон волшебства и тайн, он был чудесен, великолепен, восхитителен настолько, что дух захватывало. Лишь одно печалило ребенка: когда он делился своим счастьем со взрослыми, они лишь улыбались и недоверчиво качали головами. Или смеялись, трепали и так взъерошенные волосы и говорили, что мечтать не вредно. Они ему не верили. Согласитесь, когда пятилетний ребенок говорит, что он видит эльфов, это мило. Но когда ребенку двенадцать, а он всё ещё не разуверился в существовании сказочных существ, это начинает настораживать. *** — Только дальше врозь дороги жизни, И кому из нас как повезет… Может, тебя ждали и любили, Может быть, совсем наоборот. — Том почему-то знает, что у этой странной девочки в жизни было именно «наоборот», с такой горечью это было спето, с такой непреодолимой тоской. Маленькая девочка, не прекращающая играть и петь, прекрасно знает, что её не хватит надолго. Может быть, на одну песню. Может быть, на две, когда подействует яд. Она не боялась смерти. Просто потому, что за гранью нет ни надоедливых психиатров, ни этих мягких белых стен, ни горечи, ни жалости в глазах случайных встречных. Потому что душа умеет летать, в отличие от маленького, но всё же слишком тяжелого для этого тела, словно прикованного к земле. *** Слез не было. Совсем. Внутри было до боли пусто. Осталось лишь бессильное, безутешное отчаяние — та самая пустота, приходящая на замену приятным иллюзиям, когда боги низвергаются со своих пьедесталов, сделав нечто неприемлимое, ужасное, божества недостойное. Юльхен была слишком маленькой, чтобы вытерпеть эти разочарования и не сойти с ума. Её брат, её любимый брат, которого она боготворила, единственный, кто у неё остался, стал причиной её постоянных унижений, боли, слез. — Слабачка! Ничтожество! Ты ни на что не способна! И зачем ты мне тогда, а? Вали отсюда! Что? Что ты стоишь? Человек с пистолетом сказал тебе уйти! Видеть тебя не хочу. — Но братик… — голос был полон ужаса. — Ты же… Не… Выстрелишь?.. — С чего ты взяла, а? — Юджин, её правильный, умный, немного занудный, такой милый Юджин после смерти родителей как с цепи сорвался. Кричал на девочку. Бил. А сейчас… — Я считаю до трех, ничтожество. Либо ты проваливаешь из моей квартиры, либо ты сдохнешь. Раз… Два… Три! Надо же! Как просто! Какая умная девочка, сразу поняла, что не стоит со мной спорить! Юльхен, сидя на лестничной площадке, услышала, как ключ поворачивается в замочной скважине. И поняла: в этой жизни она больше никому не нужна. Ни-ко--му. Совсем. А потом девочка подумала и решила: если она никому не нужна, то и ей никто не нужен. В красных глазах альбиноски заплясали искорки безумия. …Юджина нашли спустя неделю в овраге. Его труп был настолько изуродован, что опознать его удалось с трудом. *** — Только больно нам одинаково, В темноте ночей мы одни, На душе у нас раны рваные, Раны рваные от любви, — голос стал сильнее, перестал дрожать. Мелодия из грустной переросла в решительную. Да, если ты привязываешься к кому-нибудь без памяти, до потери рассудка, то можешь потом остаться с ноющей пустотой в душе и кровоточащей раной, на сердце. Но, знаете, ходит среди паталогоанатомов мрачная, под стать их работе, шутка:«Тебе больно? Я знаю одно средство. У трупа ничего не болит.» *** — То есть ты хочешь сказать, что это ты его убила? — инспектор удивленно посмотрел на девочку лет пяти в изорванном белом платье. Она была слишком похожа на ангела, чтобы быть способной на нечто подобное. И, более того, она же ребенок! Маленький! И чтобы в ней нашлись силы убить взрослого мужчину? Невозможно. Вернее, почти невозможно. — А почему бы и нет? Поверьте, он этого заслуживал. Я её раскаиваюсь. Ничуть. — И зачем тогда… Признаешься? — Так принято же! Если убил — то в тюрьму… Кто я такая, чтобы идти против закона? Инспектор решил, что это очень странная девочка. И поэтому вместо тюрьмы она попала в кабинет психиатра. Белые стены. Она лежит на койке и смотрит в потолок. — Какие были у тебя мотивы? Психиатр старается казаться добрым, но у неё не получается. Девочка не доверяет никому. Даже этой улыбчивой женщине. — Он был жестоким. И я стала жестокой. Это был внезапный порыв, знаете ли. У меня не было мотивов. Только желание отомстить. Голос ребенка пугающе бесцветен. *** — Мы на самом деле так похожи, Как две капли крови на траве. Знаешь, что такое боль? Я тоже. И я тоже знаю по себе. — она поет воодушевленно, полностью пропуская смысл через себя. Мальчик хочет думать, что эта песня посвящена ему. И только ему. *** Все кабинеты одинаковы: их объединяют белые стены, поскрипывающая койка для пациента и мягкое, кресло врача, цветочки в горшках и сам врач — улыбчивый и желающий заслужить доверие очередного ребенка, родители которого чем-то в нём недовольны. Но странные дети по природе своей недоверчивы к чужим улыбающимся взрозлым в белых халатах. — Расскажи мне о них поподробнее. — просит врач. — Они веселые, мои эльфы. С ними интересно. Они не занудствуют, не требуют от меня делать уроки и быть примерным мальчиком. Они в душе такие же, как я. Именно поэтому другие их не видят — эльфы боятся взрослых. Вас ведь интересуют только цифры, только факты. А чувства её имеют для вас смысла настолько, что вы даже не придумали слов для всех оттенков. Я боюсь стать взрослым. Вдруг я перестану видеть их? Голос ребенка необычайно эмоционален. Мальчик счастливо улыбается, рассказавая о том, кого видит, кого слышит, кого чувствует. Психиатру даже жаль, что ребенка придется лечить. Ведь потом Том уже не сможет быть настолько счастлив. Но он все равно оказывается в психиатрической больнице, именно там, где живет девочка с гитарой и слишком умными для ребенка глазами. *** — Мы не выбираем, где родиться, Но мы выбираем, где нам жить, Только слишком сложно научиться, Если с детства не умел любить. — голос ослабевает, становится тише, становится таким, каким был в начале песни. В диагнозе маленькой девочки написано: садизм, она опасна для общества, с такими, как она, не церемонятся: укол в вену — и всё, спи, психопат, вечным сном… — Только больно нам одинаково, В темноте ночей мы одни, На душе у нас раны рваные, Раны рваные от любви, — голос обрывается, резко, неожиданно, инструмент летит из ослабленных рук на пол. Мальчик подбегает к девочке, не давая и ей упасть со стула. — Я сейчас умру. — тихо шепчет она. — Не волнуйся… Она разговаривает с ним так, словно знает его целую вечность. — А как тебя зовут? — тихо спросил Том, прекрасно понимая всю серьезность момента. — Юджин. — прохрипела девочка. В алых глазах застыла вселенская усталость и безразличие. — Но это же мужское имя!.. — И что? — тихо смеется. — Оно мне нравится. Позже Том узнал, что так звали её брата. Её первое божества. Её первого демона. Её первую жертву. Мы такие разные, и всё же…