Самый верный друг

Зимний вечер выдался по-настоящему холодным. Сегодня даже лежал снег — тонкой полупрозрачной изморозью, днём льдисто блестевшей в солнечных лучах, словно алмазная крошка, и превращавшей ветви деревьев в изваяния из серебра. А сейчас, с наступлением темноты, стало ещё холоднее. Завтра канун Рождества. Маленькая Лукреция любит, когда на Рождество выпадает снег — даже когда его так мало, как сейчас. Ей пять лет, и она утверждает, что снег — это пыльца с крыльев Господних ангелов… Чезаре было десять, и он точно знал, что снег — это всего лишь замёрзший дождь. Может, он падает из туч и по воле Господа, но уж точно не имеет никакого отношения к пыльце с ангельских крыльев. А может, как сказал вчера учитель, «это просто природа». Чезаре слышал, как люди шептались, что его преосвященство Родриго Борджиа выбирает своим внебрачным детям чересчур вольнодумных учителей; наверно, это было из-за того, что дотторе не нёс им чушь про крылья ангелов. Но ведь на уроках и не должны о таком рассказывать, верно? Это просто нянюшкины сказки, которые так любит Лукреция. Это даже с учением Церкви никак не связано. Чезаре громко шмыгнул носом. Наверно, это совсем не пристало сыну кардинала и будущему священнослужителю, но было уж очень холодно, а на нём даже не было тёплой одежды — только расшитая бархатная курточка, совсем не спасающая от мороза. Пытаясь хоть как-то согреться, он сунул руки под мышки и начал прыгать на садовой дорожке. Мерзкий Хуан… Вчера днём Чезаре не дал ему обижать Лукрецию и расквасил нос; Хуан громко жаловался и размазывал слёзы, Чезаре отвели в казармы и высекли розгами по рукам… он получил своё наказание, верно? Но Хуану этого показалось мало — и сегодня вечером он отомстил, заманив брата на улицу и заперев все двери. Чезаре снова шмыгнул носом и начал топать ногами сильнее. Нет, он, конечно, сам виноват. Не надо было бежать за Хуаном, когда тот крикнул «Догоняй!» и кинулся на улицу. Но кто же мог догадаться, что Хуан уже давно придумал, как ускользнёт от него в темноте, нырнёт обратно в тепло дома и запрёт дверь? Хуан, должно быть, ждёт, что Чезаре начнёт стучать во все двери — и в парадную, и с чёрного хода — умоляя его впустить. То-то было бы веселья мерзкому братцу… Но нет, Чезаре ему этого удовольствия не доставит — лучше замёрзнет совсем, но не станет полошить весь дом, стучась в дверь и объясняя потом, как он оказался на улице. Врать не хотелось — но если он начнёт обвинять Хуана, то будет выглядеть так же жалко, как тот вчера. Вот если бы его начали искать… Правда, тогда всё равно пришлось бы всё объяснять — но, по крайней мере, он не выглядел бы испуганным замёрзшим мальчишкой, просящимся в тепло. Но его никто не ищет. Даже обидно — почему все забыли о нём именно сейчас, а не тогда, когда ему действительно хочется скрыться от чужих глаз? Нет, конечно, сейчас все в мыслях о грядущем Рождестве, на кухне пекут сдобренные пряностями сладости, пахнущие так, что немедленно начинают течь слюни… но всё равно — как можно не хватиться хозяйского сына?! Чезаре знал, что не должен себя жалеть, что это мелко и недостойно — но себя становилось всё жальче. А что, если о нём так никто и не вспомнит, и он замёрзнет здесь насмерть… даже не успев отомстить Хуану? И отец так и не узнает, что Хуан виноват в его смерти? Чезаре тихонько всхлипнул, поспешно утёр рукавом выступившие на глазах постыдные слёзы — и в этот момент на него кто-то налетел и схватил в охапку. Чезаре даже не успел удивиться, что не заметил, как к нему подобрались. В первое мгновение, учитывая, что они были примерно одного роста, ему даже показалось, что это устыдившийся Хуан (правда, даже если бы в Хуане проснулась совесть, вряд ли бы он кинулся его обнимать)… но он тут же понял, что ошибся. — Микелетто, — Чезаре ответно обхватил руками обнимающего его мальчишку и уткнулся носом ему в шею, в тепло живого тела. Микелетто Корелья, старше его больше чем на год, был его лучшим другом и, как сказал отец, будущим телохранителем — и едва ли не единственным, перед кем Чезаре не боялся проявить слабость. — Микелетто, ты обо мне не забыл, да? Ты меня искал? Чезаре почувствовал себя раненым полководцем, которого верный капитан нашёл на снегу истекающим кровью, и сейчас перевяжет его раны и вернёт к жизни. Он подумал, что надо будет обязательно рассказать Микелетто об этой фантазии — но потом, когда они оба окажутся в тепле. — Конечно, не забыл, — Микелетто обнимал его, крепко прижимал к себе, растирал сквозь одежду спину и плечи — и несмотря на то, что они всё ещё находились на улице, продрогшее тело понемногу начало согреваться. — Как я мог о тебе забыть? Я тебя искал, везде искал, по всему дому… решил никому раньше времени не говорить, чтобы панику не поднимать… Ты прости, что я сразу не додумался снаружи поискать, слышишь? — он схватил ледяные ладони Чезаре, сжал их в своих и охнул. — Да ты же совсем озяб… пойдём, пойдём скорее в тепло… Как так получилось, что ты на улице, а дверь заперта? — Хуан запер, — признался Чезаре, пока Микелетто поспешно вёл его к чёрному ходу, продолжая обнимать за плечи. — Заманил меня на улицу и запер. — А постучать нельзя было? — тихонько проворчал Микелетто и коснулся носом холодной щеки Чезаре, зная ответ. — Нельзя, — мрачно ответил Чезаре. — Грех гордыни, — Микелетто издал негромкий смешок и крепче прижал его к своему тёплому боку. — Не учи меня закону Божьему. Кто из нас сын кардинала, ты или я? Они дружно рассмеялись и нырнули в тепло кухни. К счастью, когда Микелетто сказал, что они заигрались на улице и Чезаре не заметил, как замёрз, старшая кухарка поверила сразу — или, во всяком случае, сделала вид, что поверила. Она налила обоим (хоть Микелетто и пытался говорить, что он-то не замёрз) горячего вина с пряностями — несмотря на то, что обычно им в силу юного возраста вина ещё не полагалось, — дала по сладкой ароматной булке и велела сесть поближе к очагу. Жар огня быстро проник в тело, и вскоре Чезаре совсем разомлел от тепла и вина. — Ты не будешь жаловаться на Хуана? — с наслаждением прихлёбывая исходящее паром вино, вполголоса спросил Микелетто, когда кухарка отошла к своим подчинённым. Чезаре отрицательно помотал головой и тоже сделал большой глоток. — Ещё чего. Я не он, чтобы, чуть что, в слёзы и жаловаться. — Когда-нибудь я его убью, — мрачно пообещал Микелетто и откусил от булки. — За тебя. — Нельзя, — вздохнул Чезаре. — Он же мой брат. Чезаре понимал, что ему следовало бы разгневаться на Микелетто и велеть ему никогда не повторять подобных слов — но разгневаться не получалось. Получалось только жалеть, что братьев убивать нельзя, и что его брат — не Микелетто, а подлец Хуан. — И что с того, что брат, — буркнул Микелетто; Чезаре не злился, а значит, можно было продолжать говорить. — Ведёт себя как последняя скотина. — Однажды я ему отомщу, — пробормотал Чезаре. Запил булку вином и добавил: — Мы вместе отомстим. Только не так, как он… а как-нибудь всерьёз. За всё сразу. Но я пока не знаю, как. — Мы что-нибудь придумаем, — Микелетто кивнул и сердито отбросил упавшую на глаза прядь рыжих волос. — Потом. — Ага. Как-нибудь потом. Накануне Рождества нельзя о мести думать. — Да, — Микелетто был полностью согласен. — Накануне Рождества это грех. Было уже поздно, и, поблагодарив кухарку, они отправились спать. У Микелетто была своя спальня, но в спальне Чезаре для него тоже стояла лежанка (впрочем, хотя они оба надеялись, что никто об этом не знает, он ещё ни разу, оставаясь на ночь в покоях своего друга и господина, ей не воспользовался — на широкой кровати Чезаре было более чем достаточно места, и спать в одной постели им нравилось больше). И Чезаре был рад, что сегодня, после долгого пребывания на улице, в холодной темноте, ему даже не пришлось просить Микелетто остаться с ним на ночь — тот всё понял без слов. Хуан и Лукреция уже давно легли. Чезаре понимал, что брат не мог желать ему смерти от холода и, скорее всего, отправился спать в полной уверенности, что Чезаре вот-вот начнёт колотить во все двери, просясь в тепло — а он, Хуан, вдоволь посмеётся над братом, узнав об этом завтра утром. Но простить Хуана лишь на том основании, что он не столько жесток, сколько глуп, у Чезаре всё равно не получалось. Они с Микелетто разделись, скользнули в постель, и Чезаре вспомнил, о чём ещё собирался рассказать. — Ты будто нашёл меня раненого и перевязал раны, — шепнул он, придвинувшись к другу поближе. Как хорошо, что Микелетто не станет смеяться, что бы Чезаре ему ни сказал! — Я будто полководец, а ты мой капитан. Ты будешь моим капитаном? Если я стану полководцем? — Конечно, буду, — дыхание Микелетто всё ещё хранило сладковатый аромат вина, и это было приятно. — Но ты же будешь не полководцем. Ты будешь епископом, а потом кардиналом… — Да знаю я, — Чезаре невесело вздохнул. — Но вдруг… вдруг всё-таки буду полководцем. — Ты загадай завтра желание, — предложил Микелетто. — Говорят, желания, загаданные под Рождество, сбываются. — Ты в это веришь? — Чезаре прижался лбом ко лбу Микелетто. — Ну, а вдруг. Попробовать-то стоит, правда? Ладно, давай спать. Они повозились, в поисках тепла прижимаясь друг к другу теснее — несмотря на ярко горящие в жаровне угли и тяжёлое одеяло, в спальне всё равно было прохладно. — И да… — сонно пробормотал Микелетто, обнимая Чезаре со спины и касаясь носом его плеча, — если ты будешь полководцем… а я твоим капитаном… я тебя, если что, и найду, и перевяжу… или — вместе с тобой… или за тобой следом… Наверно, в чьих-то ещё устах эти слова прозвучали бы торжественно — но только не в устах Микелетто Корельи. — Угу, — так же сонно откликнулся Чезаре. — Ты хороший… ты мой самый верный друг… Я тебе всегда как никому буду доверять… — А я… я тебя никогда не оставлю… Вскоре в спальне не было слышно ничего, кроме мерного дыхания обоих. За окном, медленно кружась в воздухе, падали редкие снежинки.