Book club

Слово «использованность» таяло мороженым во рту, оседало пыльцой на небе, и на душе было так скользко и горько, что хотелось разрыдаться. Он проснулся один, когда солнце уже купалось в облаках. Он презирал себя, не впервые, но все же. Наверное, так себя чувствовали жители тех маленьких городов-островов под натиском жестоких конкистадоров. Так, будто увидели большое на слишком близком расстоянии. Он смахнул с себя шлейф ответственности, пока тот его не ошпарил и он не пустился в нервный пляс, как будто его ловко пришпорил ездок. Кровать под ним была не больше чем кусок застывшего мела или пены, и он встал полный и пологий с отвращением к жизни. С отвращением к себе. В махровых тапочках утонула левая, а затем и правая ноги. Собственный шаг, намеренно тихий и шелестящий был чужд ему всецело. Только тьма, всепоглощающая тьма для карминовых глаз и никакого едкого света. Если бы можно было одним выстрелом, чистым и искристым решить проблемы и снять маску вместе с лицом. Но он был трагически труслив. В комнату белея, вошла с елейной улыбкой мать. Твердой рукой усеянной с некоторых пор кольцами она прошлась по корешкам книг и вздохнула, будто ей не хватило воздуха. Будто сквозь толщу пыли и книг невозможно было банально надышаться. — На прошлом собрании клуба мы решили, что нам стоит контролировать пристрастия наших детей в области литературы. Теперь в нашем доме есть «запрещенка» и то, что читать можно и нужно, дорогой, — она внимательно осмотрела старенький книжный шкаф Ларкина-младшего. Ногтем подцепила старую, полуотклеювшуюся наклейку с полуголой девицей и фыркнула. — Мерзость. — Она взяла торчащую, с порванным корешком книгу, — Так-так, Стивен Кинг. Кинга я, пожалуй, заберу, он не для детской психики. А кто разрешал тебе читать Буковски?! — на пол с грохотом посыпались все книги. Их полет напомнил, чем-то взлет раненых птиц, так стремясь ввысь, они были обречены на холодные сухие губы земли, -Юноша, вы не в том возрасте, чтоб читать подобное! Да как… Да, что ты себе воображаешь! — она принялась горячиться попутно махая руками. Ее крик разом заполнил всю комнату, — Эта пагубная макулатурная литература, развращает твой умишко. Все! Налагаю запрет и на интернет. Надеюсь, это хоть чему-то тебя научит. Контроль, контроль, контроль важен всенепременно. И за ее узкой наряженной в платье спиной с грохотом прикрылась дверь. Но лишь на секунду: — А вот сын госпожи Беннет, обожает классическую литературу! Тебе бы стоило у него поучиться. Он, между прочим, интересовался твоим самочувствием и спрашивал, не зайдешь ли ты сегодня. Ах, конечно зайдешь! Иначе я тебе голову оторву. Наконец ручка с той стороны двери дернулась, и сама дверь печально скрипнула. Энди обхватил голову руками. Его мать, прекрасная и донельзя либеральная, сошла с ума. С появлением в ее жизни псевдоинтеллектуального развлечения она вся как-то съежилась, превратившись в холодный целлофановый пакет. Ее некогда простые руки (минимум лака и сверкающих солнечно-золотых безделушек) просто готовили, просто убирали и просто ласкали дочь и поддерживали сына. Теперь же перед ним оказалась холодная донельзя, напомаженная женщина, с крайне скудным словарным запасом, но зато с цензурной брошюркой в правой руке и с телефонной трубкой в левой руке. Обожавшая некогда мужа, она вдруг и с ним стала холодна. Теперь ее немолодое лицо носило следы утренней косметики, а ее наряды все больше походили на наряды дамочек из журналов из 50-х, донельзя яркие и пригламуренные, неестественные под неестественным углом собственной бесстыдной фальшивости. Неожиданные вопли из комнаты Джейн подтвердили его худшие опасения. Ее мать, вооружившись целым пакетом, принялась выносить на веранду целые стопки девичьих журналов с томными качками и прочую дрянь, водившуюся у Джейн в избытке. Истерика снова накрыла этот дом, но теперь это была сама Фрида. Размахивая книгой и ступая бравой солдатской походкой, она зычным голосом стала зазывать всю семью на совет. За ней рыдая и размазывая тушь, ступала его сестра. На ее правой щеке горел след от пощечины. — Как вам это нравится! Вы посмотрите, ЧТО я у нее нашла. Малолетняя шлюха. Сначала она читает такие пасквили, а потом дает направо и налево! Не так ли, дорогая? «"Исповедь монашки», сука ты тупая читают только малолетнии шлюхи. Не знала, что моя дочь, МОЯ дочь может принадлежать к их числу. Задыхаясь от вспышки праведного гнева, она опустила град пощечин на лицо старшей дочери. Театр абсурда рождался, расцветал и усыхал, сквозь толщу ваты, бесконечно движущийся ритм лиц, ртов, так будто сидишь, обдолбавшись под «neighborhood». Он знал это состояние, три месяца назад на запыленной вишневой веранде дома Муша, он курил косяк, и его рука кровоточила, потому что он порезался об красоту той, которая была бесконечно очаровательна и имела для одного вроде преданное начало, а для другого предательский конец. Холодную шумовую простынь разорвал крик. Будто ночь натянули на кол и неожиданно разорвали ей брюшную полость. — Ее живот! Господи Эл, она ранена. Эл, сделай блять, хоть что-нибудь! Позови, позвони! Пиздец, пиздец, господи. Какая я теперь мать. Он вошел в кухню и замер, и застыл, как жертвы застывают перед хищниками. По полу растекалось багряное море и не найдя берегов, оно лизало ноги Энди, пачкало чулки его матери и делало вишневыми ее трясущиеся руки. Она набрала воздуха в грудь и заорала. Потом затихла. Джейн лежала белая, как лилия меж листов молитвенника. Из ее рта тек по подбородку, медленно струясь до кафеля поток вишневого, как ему показалось, сока. Из белого и холодного живота торчал, сверкая черной ручкой нож. Казалось бы, он должен был останавливать кровь, но она шла сильнее и сильнее. Джейн в эту секунду была похожа на океан, и от ее живота шли реки. Фрида стояла перед ней на коленях. От запаха и вида крови ее стошнило и теперь дрожащее-дергающейся рукой она пальцем водила по луже крови. Наверное, ей тоже показалось, что это театр абсурда. В коридоре показалась фигура Эла и он быстро зашагал по комнате дергая, как в конвульсиях телом. Он пытался более стойко переносить травму дочери. Трубка в его руках дрожала и норовила выпасть, однако он бессмысленно повторял лишь одно «да», а потом, наконец, назвал адрес их дома. Энди пошатываясь, вышел из кухни и, схватив мимоходом телефон и кроссовки, выбежал из дома. Ему хотелось бесконечно бежать неизвестно куда, главное подальше от ночи, гвоздем приколоченной к его дому.