Паутина лжи

Это первый день остатка твоей жизни, Это первый день остатка твоей жизни, Это первый день остатка твоей жизни, Ты запомнишь меня на всю оставшуюся жизнь, Timo Maas - First day.

      Новоприбывшая мисс Нолан дразнится, хмурится, язвит и ищет способ зафиксировать доказательства своего прибывания, приписывая себя к привидениям и проводникам из научно-фантастических сочинений.       Что хуже прочего − сеет крупицу сомнения. «Такого не может быть», «этого, к черту, попросту невозможно», «у нее явно не все дома», только вот тогда она исчезает, не сделав ни шага, во второй раз − вновь по расположению стрелок, и в этом видится скверная закономерность.       Мисс Нолан насмехается над тенями и расстворяется между ними также быстро, отчего-то неуловимо, пакостно, непредсказуемо, — четыре раза, а нет, скорее целых восемь, два по два, день и ночь, за время которых все никак не верится, что пора бы прекратить не верить в мистику, вживую засвидетельствав ее наличие. Всего несколько раз, когда он успевает вспомнить и забыть о мисс Нолан, растерянно вертит головой и топчется на месте в бесцельном недоумении, пока часами позже не отшатывается в сумерках, заслышав постороннее движение.       Мисс Нолан смотрит вкрадчиво, тепло и насмешливо, укутывает взглядом, точно пледом в дождливую ночь, оказываясь наперед раньше перед главными дверями, с танцующей лунной дорожкой, жестикулируя, отважно отзываясь и ухмыляясь совсем уж ядовито, прежде чем осыпаться подсвеченной солнцем пылью на пальцы.       У мисс Нолан есть пять ночей.       Возможно, под предлогом еще пару в дополнении.       У мисс Нолан легкая озороватая походка, от беспечности перекатывающаяся с пятки на носок да скользящая при ходьбе по чёрно-белый шашечке плитки, неутомимая жажда жестикуляции и безупречно-неожидаемое чувство спокойствия — держась за свою дерзкую идею с отчаянием утопающего и верой ревностного адепта, ее образ из воспоминаний упрямо возвращается обратно бумерангом: у взъерошенной как от урагана знакомки-незнакомки счастливая улыбка от уха до уха, тресущиеся припадочно руки и все та же размытая идея − «да ерунда, что меня чуть не убили, еще пару ночей — и я прошла!» - слегка рисуясь, ведет плечами, указывает за спину, где только недавно тяжело ступали чудовища, сверкая по-дьявольски пластиковыми глазами. «Кажется, у тебя пошатнулась психика, Шмидт, а почему же?», − словно сквозь дымку, отчеканивает с интонацией уничтожительной, как обвинение в виновности, и твердым, приницательным взглядом, всем своим естеством кричащим, что — ха-ха, ему, только ему! — здесь нужна помощь, готовым через секунды сменится из такой же твердости и теплое озорство.       ..друг мой, приглядись.       ..не со мной что-то не так, с тобой.       Мисс Нолан посмеялась, привычно скалясь, и под иронично-неподходящую иронию скрестила руки в рассеянности и перечеркнула собственную проницательность плоской, лишенной юмора шуткой о мистицизме, но ему не до смеха. Смотреть на нее, без страховки бродившую по краю, самого что ни на есть ада, приукрашенного мишурой, ему до тревоги.       Майк Шмидт почти взаправду чувствует рану, корни боли распустившую по кровеносной системе, вытекшую рубиново-красным на накрахмаленную ткань, и мертвый, бескровный взгляд, направленный на него из-подлобья.. Они едва неделю знакомы - хорошие ли аналитические способности или проще вспомнить о святой инквизиции, - вслепую Нолан, отводя глаза от бледного, точно выточенного из мрамора лица, шалости или сожаления ради, попадает в золоченое яблочко в центре мешени. Лина едва ли и навряд ли знает город и хитро подслушивает незаурядные ушлые сплетни, так когда она успела вы(смотре)гадать большинство зарубцевавшихся и гнойных ран на фундаменте «Фредди Фазбер'з»?       И тогда — и впрям — сам себя не понимая и не узнавая, Майкл хмурится и упрямо поджимает губы, почти скептически соглашается не разглашать тайны друг друга с неожиданным условием: в обмен мисс Нолан как под копирку вспомнит, отчего знает придостаточно много; скажет, про какую такую компьютерную игру, упомянутую как-то черезчур часто раз к ряду, она составляла тактику ребенком, шепотом невысказанных мыслей блуждая в ушных раковинах, азарта ради с усердием проигрывая и повторяя сначала.       – Если хочешь более подробнее, для меня в моем времени вас не существует и не существовали по-настоящему, – отводит взгляд, теряясь непривычно, и с усмешкой трет ладонью шею, оглядываясь через плечо на бегающую кругами у сцены детвору, – Страшный сюжет, управляемый пользователем, где каждое решение влияет на его судьбу. Ну, не буквально каждое и не буквально влияет. Наше местное развлечение – появляется страшная рожица, только ты умираешь понорошку разве что. Может, увидишь это своими глазами, если Скотт (кто?) существует в вашем реальности».       И вот тогда приходит мысль, − убежденность или оправдание для действий? − что в пытливости ума и нездоровом позитиве перед пиццерией нет ровным счетом ничего предосудительного.       Друг мой, если ты не права и не проснешься?       – Признак успешного проекта — сюжет. Ваш создатель сделал вас частью сюжета… мне хотелось бы проверить, сколько продержусь в вашем мире, раз могу походить тут лично, – отмахивается она обманчивой (ли?) беспечностью, и слушая ее, вероятно, не отличающую два мира одновременно, от своей безысходности хочется ударить по стене кулаком. Эта мятежная, беответственно-сорвиголовая субстанция неожиданно действует на нервы, вызывает в терпеливом, снисходительном характере отторжение и праведное раздражение, почти неприязнь («это смерть, ты понимаешь, просто проваливай отсюда, не появляйся, не заставляй придумывать причину выставить тебя!») – шаг Элины шаткий и подозрительно самоуверенный, грозящий чрезвычайной ситуацией всей закусочной, и под суженным и насмешливо-уверенным взглядом он забывает, о чем спрашивал и почему не смеет глушить агрессию.       – Слишком много всего произошло за пару ночай, чтобы вот так пугаться каждого шороха. Извини. Просто… когда я осознала, куда попала, и когда поняла, каким образом… случилось что случилось.       Мисс Нолан исчезает, как рыба в воде, в последний раз - без предупреждения, независимо от ее желания и деструктивно, едва ли по вине кого-то, но это не значит, что он точно также не задает вопросов о ее очередном своевременным ретировании. Как можно покинуть ресторан, если здесь только один открытый выход?       – Кто-нибудь знает, когда примерно будет Лина? – доносится от работника у стойки оплаты, выводившего топорные линии на лишнем бейджике; тот проскальзывает в забитую кухню и, кашляя, приносит припрятанную среди ящиков бумажку с по-детски выведенный, чуть четче проявившейся с более близкого расстояния композицией продолговатого кролика, чтобы закончить, наконец, стилизованную под находку свою карточку медведя-воколоида.       – К вечеру, как обычно, если «машина времени», стало быть, заработает.       Ой что, он сказал это вслух?       Майк выходит из подсобки и, нахмурившись, слепо обводит взглядом затемненный коридор, вспоминая опять же мисс Нолан — как та, расслабленно усевшись на пол, скрестив ноги, бесцельно витиевато-мелодично пытается отстукивать «Weak»* по сухому, развернотому листу, явно не желая быть найденной и даже при том не пытаясь скрываться, пристально всматривается в затейливо заковыристые строчки из пропахшего типографической краской обрывка позавчерашней газеты прямиком из мусорного ведра, все того же девяносто третьего. Вычитав что-то важное или нужное, она тут же мелко, точно брезгливо поморщилась, и, смяв фрагмент прессы, спрятала лист в корзине с бумажными обрезками сбоку от себя, чересчур резко и поспешно поворачиваясь к нему лицом, подговария вместе сбегать до мастерской и потрести запасные роботическте головы невесть зачем, и после неочевидного вопроса "не странно ли это делать?", тень упала на обострившиеся, помрачневшие черты молодого лица, с искривившихся судорожно уст сорвался опечаленный вдох, "В ваших газетах писали, что тут когда-то нашли мертвых детей?". Он не успевает разузнать мотивы вопроса, как ее рука взметнулась вверх, в зажатых между указательным и средним пальцами выставляя на обозрение рисунок на потрепанной миллиметровой бумаге со слабыми, мелкими контурами и штрихами, лишь вблищи соединяющимися в подобие злорадной улыбки персонажа со стоячими заячьми ушами. Бонни желтый. Губы Лины кривятся в ядовитой полуулыбке, стоит в неведении ответить:       «Не знаю, вероянее всего, им заплатили за неразглашение, иначе бы компания встретила крах».       «Люди эгоистичны. Готовы скрывать все, что угодно».       Он определенно слишком не придает значения вещам и не ворошит прошлое, которое рано или поздно маскируется всуе под кашель и ненарочно прослушанных вопросы как неподтверженная правда, и, видимо, мисс Нолан все-таки начисто не видит опасности там, где она теоретически могла бы быть и есть, когда засчитывает себе еще один выигрыш на смене: говорит о недопустимом (о том, что, по правде говоря, ей не должно быть известно на девяносто и девять процентов) и творит немыслимое, за что до поры не взымали цену. Или же дело все-таки в вере в удачливость или в пытливом, лукаво-заинтересованном блеске во взгляде, с которым она глаз не может оторвать от обыденности этого места?...       ...Друг мой, не со мной что-то не так, с тобой.       Этим вечером Элина так и не возвращается туда, откуда, по ее словам, она приходит. Не приходит ни к шести, ни к семи, ни к одиннадцати.       – Хэй, привет? – снова окликает он, когда остается совсем один, но в ответ стоит неотзывчивая, оглушительно-пустая тишина. а потом частичка припасенного оптимизма грузно ухает к самому низу живота.       (Потому что ответом были только скука, усталость, тоска, безнадежность и одиночество. Все, как всегда, как раньше для него; для него и кошмаров по опыту).       Тревога перехватила внутренности ледяными пальцами, припечатывая к стене к выведенному там полуразмазанному, по-детски неровно скачащему по блокам «Смерть», но он отмахивается – нет, тревога о ее невозвращении беспочвенна и невозможна, как пересечение параллельных, как два метиора в одну воронку или деление на ноль.       И по крайней мере, Майку на мучительную минуту в это искренне верится.       «То же мне, хрустальный шар».       Зеркала луж, собравшиеся снаружи в продырявленном асфальте, отражают тревожно-зябкое небо.

***

      Воздух в стенах пиццерии душный и стертый,       Точка невозврата.       Я думала, пойму вовремя. Я думала, почувствую ограничительную линию: знак, трещину, надлом. Но ничего такого не случилось.       Признаться честно, мне никогда не казался странным тот факт, что из совершенно обычной ситуации можно получить урок на всю свою жизнь, осознавая, что этот самый урок может окончательно и бесповоротно остаться с тобой навеки вечные, что память никто, разумеется, не сотрет даже в другом мире, в другом измерении, в другой реальности… Невозможно обнулить человеческие воспоминания, как, например, в каких-нибудь фантастических фильмах или книгах. Можно заглушать плохое хорошим, можно прятаться за язвительностью и фальшивой улыбкой — лишь бы не поддаваться на провокации эмоций, не позволять ничему напоминать и организовывать повторный урок на одну и ту же тему. Все просто: воспоминания придательски сохранятся где-то на самом крае памяти, но когда через несколько мгновений ты вернешься из кошмара в настоящее, проснувшись в своей комнате, полученный урок никуда не исчезнет из твоей черепушки. Знаете, и в этом мне определенно точно придется убедиться, когда там, по ту сторону обычного сноведения, тело соизволит востановить энергию и открыть глаза, когда стрелки часов наконец-то покажут нужный час, стукнут необходимое количество времени, возвращая обратно домой.       Домой, где нет ведомой урозы.       На самом деле не нужно было попаданцу веселиться в страшной игре. Не нужно было каждый раз слепо тешить себе глупыми мыслями о том, что все события идут бесспорно нормально и безобидно. Не нужно было ставить собственную жизнь под угрозу, чтобы она легко оборвалась по щелчку чужих пальцев — об этом десятки раз толковало большинству непонятное шестое чувство. Темнота сделала свое дело, как и интуиция, предупреждая об предстоящих опасностях, а я на самом деле слишком поздно все поняла.       И-ди-от-ка — и это не просто нелестный эпитет, осуждающий отсутствие серого вещества.       Подросток, решивший, что деяние Скотта Коутона — обычное развлечение.       Подросток, вовремя не учуявший, когда угроза подошла ближе всего.       Идиотка, не верящая, что практически могла умереть как минимум дважды.       И пусть подобная ситуация ни с кем, наверное, априори не произойдет, но, похоже, в один момент я действительно сошла с ума или по неизвестной причине уже схожу, из-за чего, стоило только миру отступить перед глазами куда-то в сторону, в своих сновидениях раз за разом оказываюсь в локациях из компьютерной игры. Свихнулась. Лешилась рассудка, окончательно со вспышкой слетела с катушек, путая реальность с воспаленным разыгравшемся воображением, как до этого никогда прежде. Точнее, нет, не так — вероятней всего, у меня определенно поехала крыша еще с самого начала этого с виду безобидного путешествия по нереальной вселенной какой-то придуманной самым обычным человеком страшной истории.…       В таком случае отчего-то даже хочется, как можно быстрее вернувшись в реальность, самостоятельно, добровольно постучаться в двери первой попавшейся психушки и попросить всеми силами избавить от этих иллюзорных галлюцинаций давно больную голову. Поскорее вернуть обратно домой — не в игру, не в пиццерию, нет, в мой мир, — обратно в родную реальность. Впрочем, мать твою, даже галлюцинации не могут быть настолько детализированными, реалистичными, о чем я?       Сделанное не воротить. Что ж, Нолан, кара за неосторожность тебя настигла.       Подтверждения моего напополам сломавшегося сознания, казалось, лежат перед самым носом, проглядываясь через призму откровенного фантастического бреда. Попала в точку, прямо в яблочко. Шанс вновь оказаться в игре был использован давным-давно, но при том все было очень даже зря — это, как оказалось, была фатальная ошибка, чтоб ее!       Промах тотального масштаба.       Серые стены одна за другой мелькали перед глазами, кружились, вертелись, сливались, складывались в невообразимый счетчик из количества оставшихся шагов и поворотов; рисунки, облипившие стены, цветными пятнами рябили перед глазами где-то вбоку - будто бы какие-то обои. Когда я со всей возможной быстротой стрелой несусь по пустынным коридорам наверняка тысячи раз проклятого заведения, напрочь игнорируя взъерошенные волосы, как назло лезшие в лицо, легкие прямо-таки горят синим пламенем, жжет, однако все же останавливаться значит принять свой исход, ноги бездумно несли вперед, ни капли не успевая отдохнуть на лихих поворотах, сильнее и сильнее наполнялись ноющей, тягучей тяжестью, как и пальцы, цепляющиеся за дощечки на ннекоторых стенах. Я едва не врезалась в одну из них, моментально вернувшись в реальность (а в реальность ли?) и молча глотала ругательства (потому что высказывания вслух - бессмысленная трата воздуха), в который раз мысленно проклиная умышленные, злополучные попытки вновь оказаться в этом нереальном здании. Правда, вот только пересохшие губы сами собой направят невольно пробормотать неразборчивую мысль. Говорю практически сама с собой.       Глупо. Разумеется, до невыносимого глупо — вся катастрофа происходящего, вероятно, определенно точно не собиралась доходить до такой ненормальной идиотки, как я… В этой то ли почти виртуальной игре, то ли в другом мире создается впечатление, будто бы из памяти напрочь начинают пропадать некоторые вещи, стираться, словно простой карандаш ластиком, какие-то определенные фрагменты воспоминаний, отчего полностью и не вспомнишь, с чего все могло так неожиданно и безнаказанно начаться. Будто бы здесь моя жизнь действительно ничего не стоит, будто бы в этом заведении Элине Нолан нечего терять, а вот Лине — еще как.       Хоть Лина, хоть Элина — без разницы. В любом случае, аниматроникам не стоило ни единого цента разорвать проигравшего для костюма, уничтожить, появиться, так сказать, в любой момент, превратить в ничто, как это происходило в игре. Дуреха.       Неудачница…       Разумеется, самая настоящая неудачница.       «Только не останавливайся, Лина, — неожиданно шепчет перепуганный голосок крохотного сознания, в момент отрезвляя, сменяясь секундным удивлением. — Беги. Беги как можно быстрее, Офис уже рядом».       Проснись. Боже, вернись в реальность.       Мне начинает казаться, что именно в этот момент время вокруг словно замедляет свой ход или вовсе останавливается. Что оно, подобно сломанному часовому механизму, напрочь перестает отсчитывать часы, минуты, секунды и вдруг резко и неожиданно замирает, отчего каждая секунда словно превращается для меня в самую настоящую вечность. Или стрелки наоборот ломаются и начинают безостановочно крутиться, как экстремальная карусель в парке развлечений, но в то же время я явственно чувствую, как бешенно колотится сердце о грудную клетку, как бьется пульс где-то в висках. Я отчетливо ощущаю, как шумит в ушах кровь, как ноги начинают заплетаться, подкашиваться, болеть, как легкие до сих пор также жжет от катастрофической нехватки драгоценного, жизненно необходимого кислорода на фоне заметно усиливающейся паники.       Под ребрами щемит от бега       Начинаю буквально задыхаться, окончательно и бесповоротно готовая в любой момент безвольной куклой рухнуть на черно-белую керамическую плитку от скользящей подошвы, чтобы отдохнуть хотя бы несколько секунд и наконец-то отдышаться. Бежать со всей своей возможной быстротой слишком долго не получается, сил не хватает, да и на закромках сознания на полном повторе прокручивается одно-единственное отчаянное «остановись!», словно эхом разлетающееся по огромному помещению черепной коробки, казалось, затмевая и без того совершенно хоатичный порядок мыслей.       Главное — выжить.       Умирать даже в чужом мире было страшно.       Еще несколько шагов, последний поворот, еще несколько и в приглашении отворенная охранная дверь, пробивающая яркостью света сквозь отвыкшее зрение, в пяти футах*, и в лицо ударил раздутый лопастями долгожданный порыв воздуха - существование вентилятора в любом случае неприятно отпечатывается в воздухе с запахом ржавчины и чем-то металлическим, оселавшим специфическим привкусом на пересохшим языке.       Все еще рвано и глубоко пытаясь отдышаться, я сумела сделать несколько дерганных шагов в глубь диспетчерской, опасливо озираясь по сторонам: никого нет и, может быть, не было. Осторожно выдохнув, я замерла в нерешительности, пристально вглядываясь в знакомую абстановку.       - Пусто, спасибо, - вслух констатировала я, осматривая по-прежнему захламленный стол под трещащей, помигивающей лампой, маловажный шкаф с вываливпющийся наружу чепухой и собранными в стопку диклорациями.       Никого.       Даже меня.       Кинув беглый, несосредоточенный взгляд на монитор, я нервно поежилась и затем рванулась к столу, прищуриваясь и внимательно вглядываясь в туманную темноту камер, из вязкого, затуманенного сумрака выглядывая пустую сцену главного зала. Вздрогнув и перекинув взгляд на соседнюю камеру, я в ступоре провела указательным пальцем по экрану, тут же возвращаясь в памяти к другой камере, прикидывая примерную дистанцию от двух точек и наклонилась чуть ближе к краю к изображению с камер: из-за приоткрытого занавеса Пиратской Бухты проглядывались скупые на риставрацию и цвета очертания лисьей роботической головы – изломанные концы проводов, торчащие из-под дырявого живота; янтарная искра блеснула в полыхающем решимостью взгляде, вертящиеся каруселью зрачки и на повторе опускающаяся лапа с крюком. Разница дороги от занавеса по коридору и до Офиса была достаточно не маленькой, чтобы успеть среагировать от первого выпада, но достаточно большой, чтобы присутствовала возможность заслышать несущийся звон.       - Так вот почему ты дал мне дойти. Все... Все, клянусь, проиграла.       Однако сейчас       Сейчас, сейчас, сейчас... Они знали: испытание не первое и не четвертое.       Душа Фокси рвалось ввысь, ограниченная своей клеткой, тело его маниакально и комвульсионно дергалось, глядящее в через экран, металось по Бухте как неприкаянное, и я не была уверена, что именно душа (и точно подразумевалось ли ее наличие у аниматроников первой части) накрывала меня холодом через экран и отражалась в мечущейся радужке, кричащая о чем-то. «Как долго ты будешь смотреть на меня?!»       Миновало секунд десять - лис так не распахнул до конца занавес, камера не отключилась, система не сработала. Фокси не вышел, продолжавший повторять заклинившие действия.       - Да ты издеваешься, - прошипела я сквозь зубы, но в мыслях воцарилась восхитительная и абсолютно ненужная пустота.       Сглотнув ком в горле и отступив от стола, я уже потянулась рукой к первому попавшейся на глаза кнопке, как с правой стороны, ведущей по направлению в Офис, только кажется, раздалось тяжелое шарканье. Железные дверь остро резанули слух и захлопнулись - плевать на энергию, там уже и так потратилось слишком много.       Я хотела было расхохотался, но уголки губ, уже готовые сложиться улыбку, уплыли вниз.       Что-то не так. Что-то точно было не так.       Озноб дрожью пробежал вдоль позвоночника, словно в подтверждение.       Пальцев вытянутой к панеле руки внезапно коснулась болезненная судорога, сознание утянуло на дно утопленником, разливаясь чем-то вязким и беспробудным, сердце предупреждающе сжалось и рванулось, отдаваясь острой резью с каждым неистовым ударом, картинка перед глазами раздваилась и вывернулась наизнанку, и я закрыла лицо онемевшими руками, стараясь прогнать восставшие перед взором ранее увиденные янтарные радужки и образ недавних событий, и что-то внутри меня резко щелкнуло и раскололось. Дернувшись, как от удара, и налетев спиной на край невзрачного шкафа, я отрешенно опустилась на пол, в какой-то омерзительно-диком чувстве ужаса, лихорадочно схватившись за голову, и тело затрясло, точно оно вытряхивало из себя ненужную душу.       «Мой мотив - лишь пройти все по максимуму. Выжить, ха-ха, зачем?» – рассмеялось естество, представляя разгромленную коморку и кровь у меня под подошвой, утреннюю суету, пестрящую жизнью, запахами масла, выпечки и гари.       «Мой мотив – вернуться домой. Неважно, что произойдет», – уверяла себя я, вспоминая горечь кофе в надеждах не заснуть и глупые каракули на полях тетрадей, туманно-серые глаза в осколке зеркала, лица родных и друзей, и фантазии из разряда «попади бы ты в игру, то ...«       «Мой мотив – не принадлежать своему настоящему и не в праве надеяться на будущее», – зазубренным краем врезалась мысль естества, и когда сквозь разлившуюся какофонию двух миров услышала телефонный проигрыш, все мои прежние слова и въевшиеся ориентиры внезапно потеряли смысл, а также искренние стремления докопаться до истины       «Мой мотив – убить себя».       «Мой мотив в...»       «Моя мотив....»       Все не могло обернуться так...       Сморгнув пелену слез, я рассмеялась своему бессилию. Плечи поднимаются от подавленных рыданий, а я чувствую катастрофическую нехватку воздуха и зажимаю рот ладонью в попытке унять истерику. Страх острыми иглами прорывает в коже швы, пробирается к сердцу, прокалывает насквозь не хуже пружинных фиксаторов в одной из комнат.       В собственном эгоизме, в собственной наивности испытать все на себе, посмотреть на мир «с первых рядов», помочь кому-нибудь, я оказалась врагом с обеих сторон – глупая, глупая Лина! Проиграла без букв на фоне, столкнулась с серьезными последствиями, осталась совсем одна в другим времени, без намека на поддержку и защиту.       Дитя без головы на плечах.       Горе.       Так долго утверждала, что взрослая, что все сможешь, что теперь не заметила, как долго ушла по своему канону ушла игра про призраков и пиццерии. Как можно было не вспомнить? Как можно было не понять, с кем довелось повстречаться? То ли оригинальные персонажи, то ли смутные образы, то ли Майкл... Шмидт, Шмидт, Шмидт... Майк Шмидт... ресторан ха рестораном, проект за проектом... Генри... Ульям... Уильям, Уильям, УИЛЬЯМ.       Болезненный и отчаянно истерический смешок, не заметивший озадаченную появившуюся тень медвежьего цилиндра меж открытого дверного проема и окна, сорвался со скривившихся губ, дрогнувших в мокрой от слез улыбке.       И прекратилось все. Будто бы ничего и не было.       Медленно выдохнув, я заставила себя вскинуть голову к свету лампочки и, ухмыльнувшись краем губ, моргнула несколько раз, стараясь прогнать крутящиеся перед взором разноцветные игры воображения. Смотрела в потолок и упорно пыталась думать о пятнах на нем, а не о аварийном состоянии аттракциона с ожившим мертвецом .Бледный захламленный офис перед глазами мгновенно плывет, и только на секунду в голову приходит мысль о том, что нужно сохранять бдительность. Нужно успокоиться, не давать волю эмоциям, ни за что, никогда, только не здесь..       Становилось безразлично. Безразлично до такой степени, что я рвано втянула воздух и вытерла щеки тыльной стороной ладони, вспоминая об энергии в углу планшета.       Быть ничтожной деталькой пазла было так же больно, как сделать первый вдох.       – Нет, нет, у меня нет цели быть здесь, конечно, – смятенно и поникшим, хриплым голосом отозвалась себе под нос я, прислоняясь пульсирующим виском к косяку двери. Солоноватый привкус на губах невыносим. – Забавно, как ты показываешь мне это. Сказать спасибо, что ли?       Я не замечаю, как капает кровь из носа.       Повторный телефонный звонок бьет по ушам.       В голове статично застывает, как и последние дни, воспоминание с вывеской ресторана и детские улыбки.       На языке чувствуется привкус гнили.