Феникс в пингвиньей шкуре

Не бечено! Каждый раз, когда Гордону предстоит встретиться с Пингвином, у него начинает болеть голова. Противно ноет, начиная от затылка, горячим спрутом оплетая всю голову. Как подсказка. Как напоминание. Как предостережение. Ничего удивительного, что отношения у них не очень, точнее, отношение самого Джима к Освальду оставляет желать лучшего. Попробуй иметь хорошие отношения с тем, от одного взгляда на кого у тебя голова раскалывается. Джим сам ещё не понимает, как его угораздило не пристрелить эту птицу, по недоразумению родившуюся в человеческом теле, да ещё и летать не умеющую. Зато плавать – да, тут уж не поспоришь, не проймешь. Кобблпот – как всем известное вещество, в огне не горит, в воде не тонет, кто бы сколько раз не пытался, а только упорно поднимается со своей ухмылочкой, посверкивая глазами-ледышками, и снова пытается взобраться на вершину криминального Олимпа Готэма. Вот такой он – Освальд Кобблпот, чье среднее имя это «Неприятности». Личная мигрень Джеймса Гордона.

***

« У каждого есть свой Кобблпот.» – Твердит Буллок, мерно надираясь в баре. Буллок знает, о чем говорит – у него, чуть выше запястья, выглядывая из потемневшего от пыли и пота рукава рубашки красуется метка – рыба-луна, чей гребень алеет от крови. В голове всплывает как-то рассказанный между делом Нигмой факт: « Более 58% сотрудников правовых органов в Готэме имеют соулмейтов-преступников.» Более 58%. Чуть больше, чем один из двух. Джим ухмыляется, в стакан с виски. Что ж, неудивительно тогда, почему в их управлении все так плохо – не только сам Готэм, но и его полицейские без ума от преступников. В прямом смысле. Впрочем, Джиму это не понять – у него нет клейма. По крайней мере, он предпочитает думать именно так.

***

После пропажи Фиш, Буллок не просыхает неделю, спустя сутки выглядит будто пыльным мешком стукнутый, после чего снова приглашает Гордона в бар, где непривычно молчаливо для него надирается до полной отключки. На него это не слишком похоже, настолько, что Джим пытался выяснить, что же с ним произошло, но внятного ответа не услышал. Кое-как дотащив напарника до такси. Он помогает ему устроится удобнее, и задевает руку – рукав тут же приподнимается, позволяя увидеть бинт с засохшими разводами крови, и все становится ясно. Сам Гордон только о таком слышал, сам не видел – мол, после смерти соулмейта бывает и так, что появляется новое клеймо. Что ж, Гордону только и остается, что надеяться, что в этот раз Харви повезет больше. Не повезло – Джим это понял сразу, когда Буллок схватился за руку, едва увидев зеленый вопросительный знак на дверце ящика, из которого совсем недавно вытащили бомбу. Точка на его запястье ядовито зеленеет, неудивительно, что он прикладывает столько сил, чтобы помочь Джиму, отлично знает – сможет разрулить дело, найдет её, свою родственную душу. И черт с ней. Что это снова кто-то преступивший закон! Харви не привыкать, главное найти, отыскать, принять… Это ведь действительно больно, когда нельзя, невозможно быть рядом… Даже точно знать, кто он, какой, за что и почему – не так больно, как просто не быть.

***

Каждый раз, когда он снова консультируется у врача по поводу метки, тот только разводит руками. Его вердикт остается неизменным – метка есть, почему её не видно – непонятно, его соулмейт жив. А дальше – не его проблемы, не его спецификация. Впрочем, Джим тому даже немного рад – не тому, что Ли, оказывается, все-таки не его судьба ( как бы ему самому того не хотелось) , а тому, что его судьба в относительной безопасности. Известно же, что чем чаще и ближе родственные души друг к другу, тем… Затылок снова обжигает болью, в который раз за последние дни, и настроение Джеймса тут же ухудшается, напоминая о работе. Точно. Работа. Джим садится в машину и выруливает на шоссе. Ему нужно встретится с Кобблпотом и разузнать, с чего король Готэмской мафии снова начал чудить. Голова начинает болеть сильнее, будто намекая на грядущие неприятности.

***

В день, когда он узнает всю подоплеку происходящего, голова ноет просто нещадно с самой ночи. Однако, удивительное дело – это только помогает ему думать. Боль подстегивает, подсказывает верное направление. Истина оказывается простой, понятной, но от этого не менее болезненной. Когда они прячутся от пуль Виктора, в голове у Гордона появляется шальная, больная, не иначе как вызванная очередной таблеткой обезболивающего мысль: хорошо, что Галаван убил мать Пингвина, а не его родственную душу. Джим не хочет знать, что бы в таком случае сделал бы Освальд – как минимум утопил весь Готэм в крови, потому что терять ему было бы уже нечего. Затылок согласно ноет, будто подтверждая его правоту.

***

- Отойди, пожалуйста. - Ты же знаешь, что я не могу. Освальд улыбается, но тут же его лицо перекашивает ярость. Спрут в затылке щекочет холодом, ледяными щупами просачиваясь по всему позвоночнику, вымораживая нутро. Больно. Почему так больно?! Когда над плечом Пингвина расцветает, будто зачаток крыла, фонтанчик крови, голову прошибает болью насквозь, перед глазами становится светло, как днем, и болезненные вспышки никак не могут пройти в течении ещё нескольких минут. Ничего удивительного, что попасть в удаляющуюся машину, у него не получается. Не слишком-то и хотелось, честно говоря.

***

Когда подручные Галавана заканчивают избиение, единственное, что не позволяет ему отключится от боли, это… боль. Та, знакомая и приевшаяся, прилипшая к нему как Пингвин после заплыва в Готэм-ривер, мигрень. Она жжет, она жалит, она не дает уснуть навсегда, стрекочет, бьется в такт смутно знакомому ритму, словно пульсу, только не своему собственному, а… - Привет, Джим. Глаза у Кобблпота бешенные, зрачки крошечные, будто тот под наркотой. Но Джим знает, что это не так и все гораздо проще – Пингвин в бешенстве, и поверьте, это не самое приятное зрелище в мире. Освальд трясет его, как куклу, кричит, но сил у Гордона уже нет, он даже кивать не может. Мигрень, будто того и ждала, усиливается, вспыхивает сверхновой чужой ярости под веками, позволяя ему наконец-то закрыть глаза…

***

Он приходит в себя снова от собственного затылка, горячего как печка. Жизнь в очередной раз решила напомнить о том, что нет ничего невозможного. Поющие дуэтом Нигма и Кобблпот, фанатик Галаван, он сам в роли преступника… Несмотря на все таблетки, головная боль не проходит, просто…успокаивается, становясь терпимой. Близкой, словно схваченной под поводок мелкой, но очень кусучей собачкой с мелкими зубами – такая если и укусит, то сразу и не заметишь, пока не придется ставить сорок уколов от бешенства в живот, а то и вовсе отрезать ногу, не давая заразе захватить все тело. Детектив почему-то думает, что будь Освальд собакой, но был именно из такой породы – мелких шавок, которые иногда куда опасней матерых волкодавов. - Мы грохнем Галавана! – Бесконечно радостно поясняет Пингвин с дробовиком наперевес. Владей собой Гордон чуть хуже, он бы уже закрыл лицо рукой, подхихикивая, но ему слишком много нужно сделать: грохнуть Галавана, спасти город, поцеловать Ли, укротить Освальда… Ничего не перепутать!

***

Джиму не привыкать к кошмарам – к ноющей от затылка к вискам голове, пятнам аляповатого бреда под веками и темными, влажным – на подушке от пота и слез. Однако теперь к кошмарам почему-то примешиваются жгучая, как чили засыпанная в свежую рану, тоска и чувство вины, настырное, как Нигма, которому разом дали интересное дело и сборник новых загадок. А уж после сегодняшней встречи с Пингвином в Аркхейме… Затылок в очередной раз простреливает болью и эту ночь Гордон коротает на кухне в компании виски, чувства вины и мигрени.

***

Гордон уже давно изучил свою болезнь, привык к ней, принял, как принимают неизбежное. И, как всякий неизлечимый больной, просто делает все, чтобы не обострять течение болезни. Благо, рекомендаций не так уж много – больше воды и овощей, поменьше стресса и Кобблпота. Тот, его личный буревестник, предвестие скорых неприятностей, как физических, так и нервных, во всех смыслах. Но не глупец, но… некоторые вещи сознание просто не способно воспринимать. Когда до них доходят собственным умом. Харви во время их встреч хмурится, чешет ядовито-зеленый крюк вопросительного знака на предплечье, и бурчит в два раза больше обычного. Краем уха Джим слышал, что он пару раз навещал Нигму в Аркхейме. Оба раза после этого он сутки не видел бывшего напарника, бравшего отгул, и Джим облегченно вздыхает, потирая затылок. Кобблпот становится мэром, и мигрень практически проходит, смазывается, и… нужно бы радоваться, а на душе все тоскливо-смазано, будто в ней поселилась вечные Готэмские осенние сумерки. То, что город возглавили два маньяка, смотрящие друг на друга как влюбленная парочка – настоящий кошмар. Гордону это не нравится. Но ещё больше ему не нравится уточнять, что именное ему не нравится.

***

Мигрень, почти забытая, возвращаяется к нему, как блудная, но любящая любовница – невовремя и сразу. Джером лежит на асфальте, даже не предпринимая попыток встать, а сам Гордон не может оторвать взгляда от Брюса. У того, сквозь прореху в вороте свитера, видно на шее клеймо – свеженькое, ещё воспаленное, слишком четкое и понятное. По крайней мере, самому Джиму, потому что Брюс всё еще сжимает в руке зеркальный осколок, а улыбка клоунской маски выточенной на коже точь в точь как у рыжего Джерома. И это ясно не только ему – Джером хохочет, Джером смеется, смотрит, не отрывая взгляда от Уэйна, слишком мощного, слишком нежного, сумасшедше-любящего. Небольшое острое клеймо у него на нижней части челюсти, так, что можно увидеть лишь высоко подняв голову, сплошь покрыто кровью, не разобрать, но это и не надо – взгляд Брюса слишком красноречив. За смехом он не слышит, как к нему подбирается ещё один подручный Джерома, ударяя по голове, да и сам удар смешивается с очередным приступом мигрени, так, что не разобрать, что же вырубает его на самом деле… Врачам пришлось обрить ему половину затылка для того, чтобы добраться до раны и зашить её. Едва это происходит, как Гордон замечает неуловимую перемену в его лечащем враче – тот становится невыносимо услужливым, прямо-таки подозрительно угодливым. Будто не швы наложил, а собирается сообщить ему о признаках смертельной болезни. Впрочем, в царящем вокруг безумии, Гордон уже ничему не удивляется. - Мне нужно спешить, на госпитализацию нет времени . - Говорит он сразу. Врачебные повадки ему слишком хорошо знакомы, но доктор не против, он только снова кивает и улыбается, произнося: - Конечно-конечно! Кто мы такие, чтобы противостоять соулмейту мэра! - Что? Врач моргает, а после в его глазах появляется понимание. Он снимает с шеи Гордона защитную повязку, возится несколько секунд с телефоном, а после показывает ему экран с фото. Прямо на поднывающем до сих пор бритом затылке, прямо над первым позвонком и чуть в стороне от раны, вальяжно расположился… пингвин. Императорский, кажется, умильно-косолапый, и будто того мало – с зонтом-тростью в плавниках-крыльях. Портретное сходство птичьей морды и профиля Освольда поразительно, но совершенно не удивляет. Гордон срывается с места. Ощущая, как мигрень усиливается, обволакивает мозги болью, тянущей, судорожной, тревожной. Зовущей. И Джим исчерпал уже все отговорки для того, чтобы не идти на этот зов. Не в этот раз.

***

Повинуясь чутью, он добирается до знакомых, до боли, той самой, головно-коббльпотской, причалов. Останавливает машину не далеко от края, выходит, а после повинуясь очередному импульсу, поворачивается в сторону и успевает увидеть момент кульминации. Выстрела не слышно, зато то, как Нигма толкает согнувшегося от выстрела Освальда в воду – вполне. Джим, повинуясь очередной вспышке боли, ныряет сам, но в кои-то веки он рад своей мигрени. Боль, как путеводный маяк, ведет его к его наказанию, к его половине, к его судьбе. К Освальду.

***

Они выбираются из воды сообща, судорожно откашливаясь и чувствуя себя одинаково паршиво. Коббльпот, не смотря на пулю внутри, выглядит возмутительно живым, даже… довольным. Волосы темными перьями прилипли ко лбу, и Джиму почему-то думается, что все они ошибались, даже его клеймо. Освальд – не пингвин. Освальд – феникс. Чертов феникс, каждый раз сгорающий от собственных страстей и снова воскресающий из пепла, поднимающийся все выше и выше после каждого падения. Вот и сейчас, вместо того, чтобы подыхать, он сотрясается на мокром бетоне, прижимая холодные ладони к животу. Снова вспоминается Нигма (которому он обязательно набьет морду, когда все образуется… Ну, или расскажет все Харви, эффект будет один и тот же) и факт из его чокнутой черепушки, что с пулевым ранением живота можно прожить без медицинской помощи неделю. Освальд сутки скрывался в лесах с выстрелом в спину от снайперской винтовки, а уже через несколько дней участвовал в захвате Галавана, неугомонный. Точно феникс, точнее его птенец, нелепый, глуповатый, готовый привязаться к всякому, кого увидит первым после очередного своего воскрешения, как к Эдварду в последний раз, ну, или как это было раньше – к Гордону. Говорят, что самые гадкие птенцы, вырастая, становятся самыми красивыми лебедями. По такой логике получается, что Освальд, когда вырастет, образумится, поймет все, станет самым красивым из существ мира. А для Гордона, видимо, удар по голове не прошел даром – потому что он уже видит его таким. Пусть кашляющим, бледным до синевы, простреленным, свергнутым, все ещё немного влюбленным в маньяка-Нигму, но… самым-самым прекрасным. Своим. Родным. Огненный сгусток в затылке стихает, прекращая бесится, расточая по телу удивительно-нужное, невозможное после купание в холодной воде, нежное тепло. Освальд, уже немного отдышавшийся, подозрительно косится сначала на Джима, моргает, потом тянется к покалеченной ноге, но снова шипит, и Гордон уже сам склоняется над ним, помогая и поддерживая. Их руки переплетаются, невозможно-теплые, живые, удивительно друг-другу подходящие. Как две половинки целого. На выступающей косточке щиколотки, кривоватой, виднеется звезда. Небольшая, выпуклая из-за шрамов, но очень четкая звезда со значка Готэмского полицейского управления, с его, Джима, номером сотрудника на ней и инициалами. Да, тут уж не поспоришь, все однозначно… Кажется, они действительно созданы друг для друга. Джим аккуратно подхватывает Освальда, помогая ему встать, и дотаскивает до машины, заботливо располагая его на заднем сидении, укутывая найденным в багажнике пледом. Тот кивает, все ещё немного нервно, и закрывает глаза. Ощущение связи слабнет, но не позволяет Гордону поддастся панике, успокаивает своим значением – не потерял сознание и не умер, а просто экономит силы. Они им ещё понадобятся для того, что обо всем поговорить, разобраться в себе и с городом, вытаскивая его из той бездны, в которую его столкнули. Джим все ещё не в себе, и не знает, что думать обо всем этом, но… ни одному из них пока не нужны ответы. Достаточно будет хотя бы дожить до них. Гордон выруливает на дорогу к больнице, и ухмыляется, чувствуя знакомое, но сейчас совершенно безболезненное тепло чужого взгляда в затылке. Феникс на заднем сидении чуть ворочается, устраиваясь удобнее, и готовясь к новому взлету к своей звезде.