Shatters

I believe, I believe there's love in you

      Когда не остаётся ничего, кроме болезненного осадка, хочется выть, метаться из угла в угол по квартире, из которой сквозняк прогнал чувства. Пальцы неистово ломит, и взгляд не выдерживает дольше трёх секунд – от выступающих слёз хочется лезть на стену, но Доён просто моргает и молчит.       Беспорядок превратил некогда уютную квартиру в место, в которое не хочется возвращаться: осколки разбитой посуды всё пылятся по углам, фотографии поблёкли, и холод пробирает до самых костей. Но Доён никак не решается уйти. И Джехён продолжает приходить снова и снова. Только лишь Чжиппон всё так же лежит на кровати и счастливо улыбается, бережно храня яркое прошлое тех двоих.

I am more, I am more than innocent

      Джехён смотрит странно, и Доёну хочется верить, что ему не кажется, и в сердце младшего ещё осталось место для него. Но надежды словно ускользают сквозь пальцы, обжигая. Остаётся лишь молчание, сотканное из не сказанных вовремя слов, и Доён до крови прикусывает губу, чтобы не сорваться. Он слишком близок к провалу. Джехён тяжело дышит, с силой сжимая трясущимися руками плечи старшего. Он смотрит ему в глаза, ожидая найти ответы на вопросы, которые он никогда не задаст в слух:       Зачем ты привязал меня к себе?       Доён сглатывает, чувствуя, как сердце замирает, и к горлу подкатывает кашель. Он изо всех сил старается собрать по кусочкам то, что уже не собирается – его руки кровоточат от множества мелких ран от осколков. Порезы на руках и на сердце не заживают, и приходится натягивать свитер до самых пальцев, чтобы Чон не заметил. Если бы он только мог, он разорвал бы всё, что связывает их, отпустив себя и Джехёна на свободу, но не хватает сил и смелости. Он, поджав губы, ждёт, когда младший снова придёт в их «дом», хлопнет дверью, разобьёт еще пару тарелок, швырнув их в стену, и в конце, когда его злость утихнет, обнимет так, как раньше. Он знает своего Джехёна и продолжает наивно верить, что сможет побороть всех его бесов, показать ему, что счастье возможно. Доён дрожит в крепких руках Джехёна, цепляется тонкими пальцами за его спину, прижимаясь всем телом, чтобы тот услышал его немую мольбу:       Впусти меня. Не отталкивай. Позволь мне спасти нас.       Джехён касается его осторожно, словно боясь спугнуть остаток былого: прошлых их, утопавших в солнечных лучах в этой же квартире, бесконечно счастливых и любящих. Он, закрыв глаза, по памяти почти невесомо скользит пальцами под тёплым свитером старшего, словно на ощупь стараясь найти прошлого себя в касаниях, которые ещё помнит мягкая кожа Кима. Он хотел бы уйти по-быстрому и навсегда, но с Доёном нельзя так. Джехён просто не может оставить его одного, ненавидя себя за эту слабость к нежным касаниям старшего, поэтому он сходит с ума, злится и, снова и снова разбивая всё, что щепетильно собирал Доён, возвращается в место, которое когда-то было их «домом». Джехён целует грубо, кусая и так опухшие губы старшего до крови, словно выдыхая:       Нам уже не спастись.       Доён разбивается о Джехёна, словно волна о скалу. Разлетается на миллионы осколков слишком ярких воспоминаний, которые так не хочется оставлять в прошлом. Что-то вроде пресловутой красной нити, крепко сковавшей их запястья, прожигает кожу, уходит под неё, оставляя их наедине с прогнившей любовью и привязанностью, пустившей корни слишком глубоко в душу. И Джехён, словно пойманный в клетку своими же чувствами, мечется из угла в угол, стараясь сбежать от мягких губ, неловких касаний и взгляда старшего. Но они опять настигают его, словно волна. Ему кажется, что он тонет. Катастрофически не хватает воздуха. Джехён откидывает ненужную одежду на пол и наваливается всем телом на Доёна.

I believe, I believe you could love me

      Доёну хочется верить, что Джехён тоже чувствует это. Он пытается ухватиться за прошлого себя, найти отпечатки былых дней на коже младшего, до хруста пальцев цепляясь за него, но не находит ничего. Он пытается прогнать слёзы, пытается заставить себя поверить, что всё не напрасно – но все собранные им фигуры трещат по швам. Доёну хочется верить, что Джехён ещё любит его.       Джехён не понимает, что творится у него внутри. Словно злость от бессилия перед Доёном предала огню всю любовь, и лишь пепел продолжал тлеть и прожигать и без того израненное сердце. От каждого касания всё словно переворачивается внутри. Но он никогда не сможет признаться себе, что где-то там, в глубине души, он хочет склеить что-то новое и более прекрасное из осколков их счастья, а не молча наблюдать со стороны за тщетными попытками Доёна.       Доёну кажется, что его вбивают в самое дерьмо. Трясущейся рукой он касается груди Джехёна, там, где должно быть сердце, чтобы услышать его биение.       Сердце Джехёна будто замирает. Он смотрит в глаза Доёна, в которых, словно пламя, горит мольба:       Впусти меня. Не отталкивай. Позволь мне спасти нас. Всё заплыло туманом.

I have been patient But slowly I'm losing faith

      Когда отступает волна злости и ненависти к приковавшему к себе Доёну, Джехён будто приходит в себя. Он смотрит в его глаза, но ничего не видит. Они, словно стеклянные шарики, уставились куда-то за пределы существующего мира. Он смотрит на свои руки, что крепко сжали длинную шею старшего. И мгновенно ослабляет хватку. Из груди вырывается протяжный стон. Ладони, словно сумасшедшие, бьют по ещё не остывшим щекам, на которых застыли слёзы. Губы неистово касаются открытых в беззвучной мольбе в попытках вернуть им жизнь, чтобы снова увидеть беззаботную улыбку. Вся жизнь Джехёна потухла, как бездыханное тело в его руках.       Доён больше не будет пытаться склеить то, чего уже не существует.