Плоть

      Аято полдня пытался уснуть, игнорируя боль в раскуроченном боку. Полученная рана противно саднила, неохотно затягиваясь; под тугой повязкой, наложенной Хинами, все чесалось. Ему большого труда стоило оставаться спокойным в присутствии подруги и не сорвать злость, но он все же выпроводил ее, сославшись на усталость, хотя сна не было ни в одном глазу. В голове крутилась мешанина мыслей и недавних воспоминаний, еще четких, пропитанных багрянцем. Они будоражили кровь, вызывая и ярость и мрачное удовлетворение. Синеволосый откинулся на подушку и прикрыл глаза тыльной стороной руки от бьющего в окно солнца.       Прошлой ночью случай вновь столкнул Аято со следователем, едва не убившем его несколько месяцев назад, но на этот раз победителем из схватки вышел Черный Кролик. При ином исходе живодеры CCG уже вырезали бы из его остывшего тела кагуне, чтобы превратить в особенно мерзотный куинке.       План Канеки был прост: они должны были разбиться на пары, вычислить патрули голубей и заставить отступить, выжать из района, но никого не убивать. Аято такая стратегия, естественно, казалась идиотской. Он считал, что самым действенный способ выгнать людишек с территории — это нагнать побольше ужаса. Пара увечий: переломанных костей или оторванных конечностей, гирлянда из кишок напарника, намотанная на уличный фонарь… Это могло подействовать даже на самых отчаянных, если правильно надавить на нужные болевые точки в хрупкой человеческой психике. Но предложение устроить кровавый карнавал Кена закономерно не устроило, и Киришиме ничего не оставалось, кроме как принять условия лидера. Черт, и с какой поры он слепо и покорно следует чужим убеждениям, позволяя менять самого себя? Миром правит сильный, а Одноглазый Король, разумеется, был сильнейшим среди них. Но было ли все так просто?       Как Аято и предполагал, голуби и не подумали убираться после его «вежливых» просьб «провалиться в ад» и «прогуляться друг к другу в задницы», хотя Кролик отчаянно старался быть миролюбивым. И почти искренне. Ему бы позлорадствовать по поводу очередного провала наивного Канеки, но в сердце не всколыхнулось ничего, кроме горечи. Опять драка, боль, привкус крови на губах.       Пытаясь выручить Хинами, ставшую его напарницей, он с силой оттолкнул от нее человека. Тот ударился о кирпичную стену подворотни и с глухим шлепком упал на асфальт. В грязно-желтом свете уличного фонаря кровь на его лице казалась черной уродливой маской. Голубь еще пытался подняться и слепо шарил вокруг в поисках куинке, но багряная жижа заливала ему глаза и пачкала светлый плащ.       Киришима навидался такого достаточно: с голубем все было кончено, и заставлять его ползать в грязи всеми забытой подворотни было жестоко. Синеволосый знал, что кроличья маска надежно скрывает его эмоции, но все равно хранил каменное выражение, медленно приближаясь к поверженному противнику.       «Перестарался» — констатировал Аято. У него даже скулы заныли, когда он представил, как Кен будет негодовать по этому поводу. Он легонько пнул жертву, заставив повалиться на спину и зайтись в приступе кровавого кашля. Кролик никогда не испытывал жалости, видя чьи-то «сломанные крылья», но сегодня впервые испытал нечто вроде понимания. Несколько месяцев назад его тоже швырнули о стену, как тряпичную куклу, и он валялся в пыли и каменной крошке, не в состоянии пошевелиться. Ощущения были на редкость паршивыми и не стирались из памяти. Наблюдая за чужой агонией, Аято словно видел со стороны себя: жалкий корчащийся кусок мяса, в который он превратился на том заброшенном складе. Парень потянулся было к шее умирающего, чтобы прервать его мучения, как краем глаза уловил движение. Хинами что-то прокричала, понимая, что не успеет вмешаться. Аято успел только плотнее стиснуть зубы, прежде чем почувствовал обжигающую боль в предплечье. Она была уже знакома ему.       — Отойди от него, отродье! — рявкнул новый враг. Киришима однажды уже слышал этот голос и с той поры люто ненавидел. И эту его вонь. Кролик медленно повернулся к давнему противнику, стычка с которым, так или иначе, чуть не стоила ему жизни.       — Что же ты тогда не сдох, падаль? Я же проткнул тебе сердце. — в голосе следователя слышалась нескрываемая ненависть. Над ним вот уже несколько месяцев потешалось все управление CCG: новичок гордился тем, что в одиночку завалил Черного Кролика, пусть и ослабленного. Однако радоваться пришлось не долго: прошло каких-нибудь полчаса, и другой отряд доложил, что Кролик сбежал, оставив за собой горы истерзанных трупов. Но только не теперь.       Киришима попробовал подвигать раненным плечом — затруднительно будет использовать кагуне, но и только. Хинами призывала его убраться поскорее, но вместо этого Аято стянул с головы маску, без опаски демонстрируя лицо. Хина пораженно ахнула и замерла, понимая, что останавливать друга поздно — он все решил и послал приказ избегать жертв куда подальше. Молодой следователь заглянул в сверкающие сапфировые глаза, наполняющиеся алым, и прерывисто выдохнул.       — Так это ты! — только и успел крикнуть голубь, потому как видел фото этого парня в бумагах наставника Норайо. У Черного Кролика было красивое, но обжигающе холодное лицо, а его молодость лишь добавляла жути. Монстров ведь принято считать уродливыми, увечными, словно все их пороки отражаются в безобразном обличье. Этот же гуль был прекрасным божеством, и в лунном свете его кожа казалась мраморной. Мужчина нутром чуял, что заглянул в глаза своей смерти, но все же вступил в последний бой, не сдаваясь до конца.       Обычно упрямые соперники вызывают уважение, но в тот раз для Аято все было иначе. По его губам расплылась кровожадная ухмылка, перед тем, как он стремительно ринулся в бой. Он почти не использовал кагуне и, надо признать, следователь снова хорошенько отделал его, но Киришима не останавливался, методично нанося удар за ударом, ослабляющим оборону противника. Удар кулаком в челюсть, локтем под дых — хруст диафрагмы словно прекрасная музыка. Следователь пытался достать его своим проворным куинке, но Аято уже изучил его манеру боя, и не был так ослаблен, как в прошлый раз.       «Неужели я мог проиграть этому отбросу.?» эта мысль лишь усилила его ярость, сделав атаки еще безжалостней. Аято вцепился человеку в бок и сжал так сильно, что оторвал кусок одежды вместе с ошметками плоти. Месть гуля — это блюдо, которое подают кровавым.       Ненадолго остановившись, Киришима какое-то время просто наслаждался видом врага, поставленного на колени. Следователь тяжело дышал, зажимая рваную рану на боку и с немым ужасом смотрел, как гуль проглотил кусок его еще теплой плоти. Окровавленный рот Аято вытирать не стал, подходя ближе и нависая над голубем подобно Немезиде. От только что проглоченного мяса регенерация ускорилась, а за его спиной взметнулось пламя кагуне, его отсветы мрачно мерцали на стенах домов и в почерневших глазах.       — В отличие от тебя, мусор, я не промахнусь, — Аято наклонился, не без удовольствия втягивая кисловатый запах страха, исходящий от жертвы. Он никогда не увлекался изощренными убийствами и пытками, но желание отомстить побольнее взяло вверх над здравым смыслом. Голубь задрожал. - Жри, - коротко приказал гуль, запихивая тому в рот остатки его одежды и плоти, проталкивая как можно глубже в глотку и чувствуя, как беспомощные челюсти царапают пальцы. Человек задергался, силясь избавиться от отвратительного угощения, его глаза закатились, а из ноздрей, не найдя другого выхода, хлынула рвота. Киришима не был любителем наблюдать казни, тем более, самолично их устраивать, но в этот раз смотрел пристально, пока жалкий червь, наконец, не захлебнулся собственным ужином. Аято разжал пальцы, только сейчас осознав, что все это время крепко держал мужчину за волосы, выдрав несколько клочьев с мясом: так сильно тот вырывался. Мертвец ссутулился и неуклюже начал заваливаться на бок. Аято с отвращением сплюнул не дожеванное мясо и вновь надел маску, повернувшись к обомлевшей напарнице.       — Пойдем, Хинами. — Спокойный, собранный и отстраненный, даже слишком — он наслаждался черным удовлетворением от только что свершившейся мести. Адреналин, током струящийся по венам вместе с кровью, еще не схлынул, и боль от серьезного ранения в живот он почувствовал лишь позднее, и Хинами пришлось помогать ему добраться до кафе.       Такие раны, Аято знал, заживали дольше всего, к тому же, нельзя было толком поесть из-за повреждения брюшной полости. Но даже теперь, лежа в постели и морщась от приступов режущей боли, парень не жалел о содеянном. В конце концов, если бы не этот высокомерный выскочка, он не потерял бы контроль в ту ночь, и не бросился бы на запах Ёрико в распахнутое окно. Все было бы проще. Честно сказать, мысли о его человечке причиняли Аято не меньше терзаний, чем увечье.       Он полагал, что не найдет в Акияме ничего, что оказалось таким пленительным в прошлый раз: ни пряного запаха, ни шелка медовых волос, ни теплого взгляда, неестественно приветливого для человека, глядящего на гуля. Надежда не оправдала себя практически по всем пунктам: работая в «Re» Акияма немного набрала в весе, перестав напоминать оживший скелет, на ее щеках появился здоровый румянец. Ее улыбка стала более открытой и широкой, и она с радостью делилась ею с миром, что не могло не уязвлять болезненное эго Аято. Выходит, дело было не в нем? Не он для нее особенный? Именно это взбесило Кролика больше всего: ощущение ускользающей «добычи», личной собственности, сокровища, которое не в коем случае не хотелось никому показывать.       Да еще эта новая прическа — шла она Акияме или нет, Киришиме было откровенно плевать, необычно красный цвет волос только раздражал. Ему хотелось видеть Ёрико прежней, только своей. Пусть болезненно-бледной, не уверенной и одинокой, худощавой и беспомощной, его человечкой, которой некуда было идти, негде было спать, кроме как в его постели. И вот теперь он вынужден выслушивать упреки от собственной сестры, по поводу того, что у Рыжей имеется имя. Можно подумать, это было чем-то из ряда вон выходящим. Парень недовольно цокнул языком, безуспешно пытаясь подавить в душе эти чувства. Только недавно он хотел оградить Ёри от злополучного Цукиямы, а сам был не многим лучше, если только не хуже. Несколько часов назад он хладнокровно прикончил голубя, а теперь ему в голову то и дело закрадывались воспоминания о девушке, ее нежной коже и податливых, послушных губах. Киришима потер пальцем уголок рта — там осталась запекшаяся кровь, хотя он умылся и снял рваную толстовку. Парень жестко ухмыльнулся своим мыслям: какое лицемерие — желать целовать человеческую девушку губами, испачканными в человеческой же крови.       Когда послышался робкий стук в дверь, скорее даже царапанье, с каким в комнату просится наказанный щенок, Аято не позволил себе удивляться. Он сел в постели, едва взглянув на Ёрико и надеясь, что его мысли не читаются на лбу крупным шрифтом. А ведь она могла бы и не приходить после встречи в ее комнате: тогда Киришима ясно различил, что Ёри колеблется. Она могла, наконец, научиться мыслить здраво и не искать с ним встречи. Но это была его ненормальная Рыжая, которую Кролик хорошо знал: ее тянуло к нему, как мотылька влечет к жаркому пламени, несмотря на опасность погибнуть в оранжевых жадных лапах. И сейчас, еще на взводе после убийства, голодный и мучимый ранами, Аято был невероятно близок к тому, чтобы стать этим самым огнем.