Записка

Раннее утро, около девяти часов утра. Сказать по честному, я рада тому, что сейчас нахожусь здесь, в здании школы, а не на улице. Несмотря на то, что вокруг царит середина весны, должное тепло приходить в российскую культурную столицу не спешит. Дурость какая-то. Апрель на дворе, а адекватные люди все еще ходят в куртках, потому что даже для банального весеннего пальто все еще слишком прохладно. Почему я говорю только об адекватных людях? Просто потому что пятиклассников-гопников я за адекватов не принимаю в принципе, а наблюдая за тем, как они одеваются в такую погоду... В гей-клубе наряды скромнее будут. Разглядывая пейзаж за окном, я совсем отключилась от урока русского, на котором сейчас нахожусь. Учительница что-то не особо заинтересованно бормочет около доски, будто самой себе, задние парты шушукаются, а с впереди стоящей парты прямо на мою даже не раскрытую тетрадь летит не очень аккуратно сложенная бумажка. Замечаю я ее сразу, а точнее ее движение. А еще сразу я понимаю от кого эта бумажка. Подобной традиции у меня из класса больше нет ни у кого. Юра Плисецкий помимо того, что является профессиональным фигуристом и причиной намокания трусов всех девушек в радиусе километра еще является и моим одноклассником. А что самое удивительное - моим другом. Не думаю, конечно, что с его стороны это взаимно, но с моей так точно да. Раньше я даже не хотела называть его другом, придавать нашему неплохому общению такое значение, окунаться с головой в надежду на крепкую и радужную дружбу, вспоминая собственные принципы и постулаты, но, в конце концов, я просто смирилась. Какой смысл воевать с собственными мыслями, о которых все равно никто не узнает? Никакого. Значит и проблем нет. Думала так я до того, как поняла, что к Юре я питаю не только дружеские чувства. Стыдно то как, просто ужас. Несмотря на то, что он вряд ли обращал когда либо внимание на мои косые взгляды или задумчивость, когда мы с ним общаемся и прочие причуды, мне все равно кажется, что я веду себя неимоверно по тупому. И я стараюсь так себя не вести. Стараюсь. «Ты че нибудь поняла из темы урока?» — такое содержание у той самой заветной записки, которая какое-то время так и лежала на моей парте, ожидая прочтения. «Неа, а про тебя я и не говорю))» — решаю брать линию поведения "шутник-нейтрал", дабы не вызвать никаких подозрений и не спровоцировать у самой себя приступ стыда, который будет длится еще лет 5 после этой ситуации. «А хочешь секрет расскажу?» — сердце пропускает удар. Как же хорошо, что Юра еще ни разу фактически ко мне не повернулся, иначе бы я бы не только от любопытства, надежды и стеснения, но еще и от стыда. Долго не решаюсь написать ответ, отчаянно пытаясь привезти свои чувства в порядок и продумать, как ответить так, чтоб это не выглядело ни тупо, ни наивно, ни излишне дерзко. «Что тебе надо?-.-» — вспоминая о его привычках, в голове у меня всплывает любовь к торгам. Никогда не понимала, откуда у него она. И хоть на цыгана он не похож, я все равно много раз шутила про это и даже пару раз всерьез спрашивала. И буду продолжать. «Хм… Поцелуй меня» Минуту назад мое сердце пропустило удар. Сейчас оно остановилось вовсе. Сукин сын, я видела его довольное лицо в тот момент, когда он, уже в более агрессивной и торопливой манере кидал мне эту бумажку через плечо. В тот момент мое сознание раскололось на два. Одно плакало от счастья и истерило, совершенно не зная, что ответить на сообщение, которое было написано на уже скомканной и чуть мокрой от пота с моих пальцев бумаге. Второе же рвало и метало, желая задушить, а то и просто взять за грудки и выбросить к херам в окно нахального Плисецкого. Несмотря на мои чувства к нему, данное раздражение все равно бушует у меня в душе и объяснения ему я пока что найти не могу. Проходит несколько минут. Я, наконец успокоившись, пытаюсь максимально продумать сообщение, которое сейчас появится на бумажке. К этому времени у меня уже имеется какая-то идея насчет того, как можно ответить Юре. Долго сомневаюсь, но в итоге пишу: «Я тебя ненавижу… После уроков, на 1-ом этаже около кабинета ИЗО, жду» По счастливой случайности, кидая бумажку ему на стол, чуть задеваю его лицо, а именно часть скулы. На моем лицо моментально появляется безумная улыбка. Вероятно, скоро будет истерика. А после чуть хриплой и еле слышной усмешки со стороны Плисецкого, которую я решаю воспринимать как согласие, мои опасения лишь укрепляются. В ожидании я провела оставшиеся шесть часов. Больше мы с Юрой за день ни разу не общались, он постоянно куда то убегал сразу после звонка. Ну, мне же лучше. У меня было достаточно времени на то, чтоб все обдумать и привести мысли в порядок. Но я до сих пор не успокоилась, хоть уже и стою напротив двери в коридоре, соединяющей две рекреации, в одной из которых и находится злосчастный кабинет изобразительных искусств. Дурья башка, потратила время, данное, видимо, по Божьей милости на то, чтоб пофантазировать на тему поцелуев с каким-то парнем. Ладно, отступать поздно. Я открываю дверь. Фигурист уже стоит прямо около кабинета, как и было обговорено в записке. Несколько секунд он еще что-то делает в телефоне, но после того, как замечает меня, сразу же его кладет в карман толстовки. — Я уж подумал, что ты испугалась — на лице парня расцветает, как мне сначала кажется, крайне игривая и коварная улыбка. Но подойдя поближе распознаю в ней черты некой нежности, которая, на удивление окружающих, ему присуща, когда он общается с людьми, что ближе фанаток, просящих фотографию. Я аккуратно подхожу, как подходила бы к голодному тигру. Все это время Юра не отрывает от меня взгляда своих зеленых глаз, внимательно следя за каждым моим действием. — Мне жутко не хочется этого делать, но обещание есть обещание, так что валяй — это первое, что я решаюсь сказать, даже не подумав перед этим. Я тут же хочу извиниться, так как всегда боялась задеть единственного друга неосторожно кинутой фразой, но не успеваю. Его губы незамедлительно накрывают мои, а я даже не успеваю понять, когда успела так близко подойти к нему. Поцелуй оказывается сладким, дурманящим голову из-за долгого подсознательного ожидания такого хода событий. Я еле сдерживаю себя, чтоб не потянуть руки к его лицу или волосам, потому что несмотря на все удовольствие, что я испытываю, голову не покидает грустная мысль о том, что это не всерьез. От этой мысли мне резко захотелось отстраниться, заявить, что это ошибка и мы не должны так делать. Потому что мы просто друзья. Из-за моего пессимистичного настроя в основном доминирует Юра. И хоть поцелуй длится не очень долго, я все равно успеваю прочувствовать обжигающую мою душу смесь страсти, выраженной в грубости, и некой нежности, больше походящей на страх разбить дорогую хрустальную вазу. Но только я начинаю распознавать и разделять у себя в голове все эти нотки, как мастер-парфюмер отличает неразличимые для простого человека разные оттенки у духов, как тут же поцелуй обрывается, но Плисецкий не отстраняется. Мы молчим. Я чувствую это напряжение между нами, между нашими глазами, душами, губами, а может и телами, которое с каждой секундой становится все невыносимей. — Говори свою тайну — наконец, спустя несколько секунд, не выдерживая и вспоминая, зачем мы вообще тут собрались, я резко прерываю тишину, надеясь на быстрый ответ и расход, уже планируя в голове то, как я буду плакать дома в подушку ни то от счастья, ни то от горя. — У тебя глаза красивые — это последнее, что я слышу перед тем, как Юра вновь наклоняется ко мне и целует.