Driving in the wrong lane

Утром ничего не подозревающий Пьер получает от Кайли, своего агента, новый, пахнущий ещё типографской краской выпуск журнала. Он пролистывает первые страницы – содержание, реклама, слово редактора, снова реклама, реклама – за утренним горьким кофе, добираясь, наконец, до собственного интервью. Читает свои же ответы, рассматривает фото в огранке фотошопа, а потом взгляд цепляется за сноски с фильмографией. «Пьер-Ив Кардинал знаменит, главным образом, благодаря роли в фильме Ксавье Долана…». Мартовские фото с премьеры – боже, где они вообще раскопали эти фотографии?.. Пьер стремится быстрее перевернуть страницу, сделать вид, что его очень интересует следующая статья – «Что делать, если мы не слышим друг друга?» - но взгляд всё равно мельком цепляет то фото со съёмок, где Ксавье – нет, не Ксавье, Том! – стоит рядом с Франсисом на фоне исходящей серым природы; длинные белые волосы, синяки под глазами, нелепая деревенская одежда. В памяти Кардинала – запах одеколона Тома – Ксавье искал именно тот, что был описан в пьесе, перфекционист – и въевшегося табачного дыма. Те съёмочные дни пахли именно так. А Пьер, чёрт возьми, уже и забыл, какой Ксавье маленький и хрупкий. Он закрывает журнал, залпом допивает кофе и собирается на пробы в театр, а на дороге выжимает из корейского двигателя всё, что может – и, кажется, скорость на время приносит ему облегчение. Но вечером что-то в Пьере ломается, и он всё-таки включает фильм в гостиной и выключает свет в квартире. Пробка винной бутылки никак не хочет поддаваться. Том едет сквозь бескрайние и обманчиво жизнерадостные поля, и Пьеру хочется кричать, орать на пределе своих лёгких – потому что Ксавье говорит слишком много своими картинами, от этого сходишь с ума, этого не выдерживаешь, если только ты не такой же гениальный, как он, а Пьер – нет, нет, он не такой. Он просто… обычный. Талантливый и… обычный. И всё равно он напивается. ...Ксавье немного старомоден – он отправляет Кардиналу письма на электронную почту, хотя мог бы прислать сообщение хоть в твиттере. Пьер изгибает бровь – кто-то ещё пользуется электронной почтой? Но потом Ксавье рушит первое впечатление, безбожно опоздав на их встречу в ресторане; сокрушительный удар наносит его рубашка с нашивками – Ив Сен-Лоран, конечно, что же ещё – и то, как он описывает свою идею. Ксавье искренне пытался казаться адекватным и вменяемым, но уже через пять минут разговора о сюжете и характерах персонажей он замечает, как его самого потряхивает, и Кардинал легонько касается его плеча – потому что Долан, чёрт возьми, снова говорит слишком громко и слишком много, и сюжет его следующего фильма знает, кажется, уже весь зал ресторана. Именно в тот момент, когда голос Ксавье из-за эмоционального напряжения начинает дрожать, Пьер понимает, во что он ввязался. Пьер понимает, что уже не в силах отказаться. Они репетируют денно и нощно, Ксавье становится всё тоньше и тоньше, аристократично выпадает из своих свитеров и кардиганов, когда они репетируют танго или едят друг друга глазами, как должны это делать Франсис и Том. - Он совершенно поехавший, этот парень, - говорит кто-то из стаффа однажды, и, поймав взгляд Пьера, добавляет, - Но в этом обратная сторона его гениальности. Раз за разом танцуя с Томом танго, больше похожее на акт насилия, Пьер-Франсис замечает, какие холодные и тонкие у того пальцы. Какой невысокий у Долана рост. Как стирается грань между ним и его персонажем. Как страдания Тома затапливают радужку глаз Ксавье. Как сам Пьер перестаёт их различать и тонет в этом водовороте извращённых чувств – он жёстко до боли сжимает эти белые пальцы в варварском порыве: сломать, испортить, разбить. Этого никогда не было в сценарии. Ксавье не отстраняется. Что-то непоправимо щёлкает в голове; глядя, как Ксавье пытается быть одновременно в ста местах – оператор, режиссёр, сценарист, актёр – Кардинал не выдерживает и просто отбирает у него пятую за полчаса сигарету и предлагает развеяться, сходить в бар, выпить. Но, уже оказавшись внутри весьма посредственного питейного заведения, Пьер-Ив понимает, как сильно он ошибался. Ксавье не выключается. Том не уходит – продолжает сидеть напротив Ива и не видит в нём его самого. Только Франсиса – своего монстра и мучителя. Пьеру кажется, что с его души снимают кожу – такие сейчас у Долана глаза. А тот пьёт и уходит в себя всё глубже. Пьер сажает его в такси и довозит до съёмной квартиры, адрес которой Долан сообщает заплетающимся языком. В его «зайдёшь?» тысяча оттенков отчаяния, мольба, молитва – и Пьер соглашается. Ксавье долго гремит чем-то в ванне, пару раз на что-то натыкается там, а потом выходит, завёрнутый в полотенце, как в кокон – и у Кардинала сил хватает только на то, чтобы отгрузить его в кровать. Ксавье (Том?) лежит, свернувшись в клубок, на кровати, по-прежнему в полотенце, и рассказывает заплетающимся языком какие-то истории из детства. Пьер его не слушает. Ему, если честно, плевать. Его заботит другое. Он испытывает к Долану раболепное восхищение и испепеляющую всё вокруг ненависть. Этот юноша – гений с миллионом миров в голове. Он создаст ещё невероятно много – и Пьер, в общем-то, отчасти ему завидует, но не зло; глупо ромашке пытаться стать розой, верно? Но он ненавидит эти смены лиц и декораций, постоянно происходящие в мозгу Ксавье, он не может сориентироваться – тумблер масок Долана переключается слишком быстро. И больше всего его злит, что сейчас Том – нет, Ксавье, только что рассказывающий истории о детстве, сейчас снова в тени – видит перед собой не его, Пьера, а Франсиса. Злобное чудовище с чёрной бородой. Том привёл его в свою кроличью нору и предложил себя на растерзание. Это Том ждёт, что Пьер-Франсис сейчас накинется на него – с избиениями, поцелуями, сексуальным насилием. Ксавье не видит, что перед ним сидит уставший, обросший, протрезвевший, почти женатый, практически на сто процентов гетеросексуальный Пьер-Ив. Уходить так далеко в лес – его дар и его проклятие. И он заражает этим ядом Пьера, который просто не выдержит. Нет, не выдержит. Он не столь гениален, как Долан. Он сойдёт с ума, бросит невесту, сопьётся, подсядет на наркотики. В нём меньше созидания и силы. Поэтому он просто встаёт с постели, укрывает лежащего рядом юношу одеялом и уходит. До своего отеля он идёт пешком, а после – долго лежит на кровати, пялясь в потолок, разглядывая полоски света от фар на оном. Ему кажется, что он только что выжил в какой-то жуткой катастрофе. На съёмках Ксавье всё больше молчит, вне съёмок – всё больше курит и всё меньше ест. Пьер играет жестокость - не играя. В перерыве он приносит Ксавье овощной салат из ближайшего магазинчика. И латте, хотя в выборе кофе он совсем не уверен. Долан долго ковыряет пластиковой вилкой на вид столь же пластиковые листы зелёного салата. Вечером Ксавье собирает вещи в большую сумку и роняет Пьеру: - Ты меня тогда не захотел? - Я не захотел его. Не захотел нас с ним. Ксавье понимающе кивает. Пьер с ужасом понимает, что Том между ними в тот вечер – единственное, что его действительно останавливало. А потом они завершают съёмки, отсыпаются несколько дней и устраивают всей съёмочной группой рейд по барам, и Кардинал видит, как Ксавье с Эвелин пьют на брудершафт, хохочут и проливают половину содержимого бокалов. Лизе, игравшая Агату, отмечает: - Кажется, мы все просто потакаем этому ребёнку, да? - Что из него вырастет? – задаёт она вновь вопрос и улыбается. Пьера не отпускает мрак Франсиса. Он провожает Ксавье до квартиры, сам не зная, зачем – наверное, чтобы он не оступился и не разбил себе голову по дороге. Тот действительно путается в ногах, болтает без умолку, и… - Мне пора идти, - говорит Пьер, убедившись, что Ксавье-таки попал ключом в замочную скважину. Долан оборачивается. Без выжженной белой краской пакли он снова становится собой, но в его глазах вновь то отчаянное выражение, и Кардинал просто не может ему отказать. Он потакает. Делает шаг вперёд – в мгновение сокращая расстояние между ними – и сгребает тонкое тело в охапку. Ксавье податливый. Или это всё же ещё Том? Его макушка на уровне подмышки Пьера, и это чертовски неудобно. Ив не целует его - просто прижимает к себе, как несчастного ребёнка, которого надо успокоить. Ксавье не плачет – но его сердце, кажется, разбивается, разбивается, разбивается миллион раз прямо сейчас, когда он стоит в объятиях Пьера. Долан отчаянно тянется к нему, приподнимается, касается нетрезвой, дрожащей, ледяной рукой скулы – и замирает, потому что понимает чуть больше, чем всё. Пьер неимоверно, бессловесно благодарен ему за чуткость. Как же иначе? Ведь Ксавье – обнажённый нерв, оголённый провод. Он в последний раз касается локтя Долана. Тот скрывается за дверью, даже не обернувшись. Пьер стоит в парадной ещё десять минут. Он слышит сквозь картонную стену шум воды в ванной. Он не может заставить себя сойти с места. Но время приходит. Ксавье был таким маленьким и тонким в его руках. На премьере он нарочно не встаёт близко к нему, но всё равно всем всё очевидно, их контраст слишком разителен, их неровности идеально накладываются друг на друга. Наложились бы, если бы… Когда Ксавье звонит в последний раз, Пьер как раз пьёт свой утренний кофе. Воскресенье. И на другом конце провода – это ему неизвестно – сейчас Долан также помешивает кофе, всю свою нервозность вымещая в пустых жестах. - Я просто хотел позвать тебя в парк. Там так живописно. - Я… У меня свадьба. Через две недели. Ксавье представляет себе Пьера и его невесту в традиционных костюмах. Вокруг – толпа гостей, домашние вина, солнечные деревенские пейзажи, народная музыка. Да, определённо, Пьеру это пойдёт больше. - Ничего, не переживай, я всё пойму. Он привычно принимает отказы. Не первый и уж точно не последний. Но почему так больно? Ксавье пытается препарировать свои чувства. Где он? Где Том? Он пишет сценарий и просто не может не вписать туда Пьера. Пьер не берёт трубку. Никогда не берёт трубку. Ксавье высылает сценарий почтой. Пьер, не читая, уже знает, что согласится.