Хлопья

Томас сидит на кухне, закинув ноги на стол, и точит хлопья. Прямо сухими. Прямо из пачки. В воздухе тишина звенит так, что хочется поскорее закрыть ладонями уши. Лампочка иногда помаргивает, но ему наплевать. Томас сидит на кухне и упрямо хрустит хлопьями. На его ресницах блестят слезы. Ньют, который ласково называл «принцесской», который делал Томасу чай и делился свитерами, ушел. Ушел, громко хлопнув дверью и пообещав больше никогда не появиться в этом доме. От одной мысли об этом Томасу становится плохо. Еще хуже — парень и сам понимает, что ушел бывший больной не просто так. Когда Ньют, уставший и бледный после почти круглосуточной учебы, вернулся домой, на кухне он обнаружил не горячий чай и заботливо приготовленный ужин, а Терезу, страстно целующую немного ошарашенного и ничуть не сопротивляющегося Томаса. Конечно, он не знал, что девушка пришла и, умирая от смеха, объявила, что проиграла Минхо действие во всем известную игру. Тот, как большой любитель поиздеваться, загадал ей поцеловать Томаса. Который, конечно, по началу опешил, но после часовых уговоров все же позволил себя поцеловать, «но только совсем быстро и не нежно». И, очевидно, Ньюту именно в этот момент посчастливилось появиться на пороге квартиры, открыв ее, как назло, своим ключом. Томас, который, заметив еще сильнее побледневшего парня, тут же шарахнулся назад, оттолкнув от себя ничего не подозревающую и глупо смеющуюся Терезу. Объяснить он, естественно, ничего не успел, потому что парень, молча развернувшись, направился к двери и, уже выходя, обронил: «Большое спасибо. А я-то надеялся. Не жди». От количества боли в этих словах и глазах белобрысого сердце Томаса ухнуло куда-то вниз. Тереза, мигом просекши ситуацию, поспешила испариться из квартиры сразу после Ньюта. От греха подальше. Пальцы Томаса мелко задрожали, стоило ему остаться одному, и он еще пару минут прожигал деревянную дверь взглядом. Хлопья катастрофически быстро закончились. Томас, заметив это только после того, как рука в третий раз не смогла зацепить ничего со дна пачки, тихо шмыгает носом и отбрасывает упаковку в сторону. Сидеть в одной и той же позе очередной час становится невыносимым, и Эдисон просто сползает со стула на пол, спиной опираясь на дверцу кухонного шкафа. Подбородок упирается в колени, а глаза все никак не могут вернуть нормальный фокус. Дверь громко хлопает, и Томас вздрагивает от неожиданности. Сил встать с пола он в себе так и не находит, так что мрачного, словно грозовая туча, Ньюта он просто встречает взглядом побитого щенка. — Встань с пола, — буркает парень, нарочно не глядя на сидящего на полу. — Что? — Томас чуть нахмуривается, не расслышав. Сердце гулко бьется в груди. — Подними свою задницу с пола, Томас, — раздраженно повторяет Ньют, рывком ставя чайник в гнездо. «Томас». Парень не сдерживается и шмыгает носом, словно вот-вот заплачет. Что еще за «Томас»? А где же привычное домашнее «Томми»? Так страшно ему еще никогда не было. — Ты не слышишь меня, — повышает голос Ньют, — встань. Там дует, идиот. Эдисон настолько ошарашен и растерян, что, честно говорят, забывает, как управлять своим телом. Пшеничноволосый закатывает глаза и, оставив в покое многострадальный чайник, резко садится перед парнем на корточки, устраивая острые локти на коленях. Томас, заметив, что в глазах Ньюта нет ни капли злости, только боль, стыдливо прячет лицо ладонях, начиная невольно всхлипывать. Да что за черт? — Мне тебя донести? — начинает было Ньют, но тут же прерывается, заметив дергающиеся плечи самого любимого человека, — Эй, ты чего, плачешь? Обида тут же куда-то испаряется, оставив небольшой осадок, и ладонь с тонкими прохладными пальцами ласково ложится на вздрагивающую спину. Томас поднимает глаза. — Я… — никак не может совладать с собой парень, — ты все неправильно понял. Ньют морщится, как от чего-то неприятного. — Я правда могу объяснить, — голос черноволосого немного хрипит от слез в нем, — я правда могу. Тереза, она… Томас постоянно дрожащим голосом пересказывает всю ситуацию целиком. Его тон настолько извиняющийся, что в груди Ньюта невольно растекается тепло. Он любит его. Под конец рассказа по щекам Томаса откровенно текут слезы, а он даже не пытается их остановить — так больно ему стало от своего же имени. Целиком. Да еще и тон Ньюта… Бывший бегун, пряча улыбку, осторожно отнимает ладонь Томаса от лица, большим пальцем нежно убирая слезу с его щеки. Томас мигом замолкает и растворяется в одном только прикосновении. Просидев так с полминуты, Ньют усмехается и, подхватив Томаса на руки, утаскивает его с кухни: — Эй! — возмущается он, стукая парня в плечо. — Ну я просил тебя встать, — пожимает светловолосый плечами, — сам отказался. Томасу хорошо. Хорошо настолько, что он крепко-крепко обнимает плечи Ньюта, греясь о него. Во всех смыслах. На душе тепло, словно под одеялом в семь утра: как раз тогда, когда так хочется полежать еще пять минуток, и Ньют заботливо подтыкает одеяло у пяток. — Я люблю тебя, Томми, — парень дает Томасу легкий щелбан, но тут же касается губами этого места, отчего на лице у того тут же расцветает улыбка, — сильнее, чем Тереза. — Прекрати, — фыркает темноволосый, спускаясь на пол спальни, и накрывает губами губы Ньюта, который тут же крепко прижимает его к себе, отвечая. — Обещай мне больше так не делать, — нарочно строит из себя строгого бывший бегун, но в его глазах пляшут огоньки ехидства. — Как? — смеясь, уточняет Томас, — не даваться Терезе? Обещаю, я буду целовать только тебя. — И как я вообще тебя терплю? — полувопросительно говорит Ньют, чмокая Тома в макушку. *** Томас сидит на кухне и точит новую упаковку хлопьев. Прямо сухими. Прямо из пачки. Напротив сидит Ньют и, улыбаясь, умильно смотрит на него. На душе у Томаса весна.