Часть 1
29 марта 2017 г., 22:41
Второй сын барона пограничной Ниовы был сговорен за единственного сына князя Ривальдского, еще когда юный князь Ривальдский пешком под стол ходил. Ниовский барон был славен строптивым характером, все время порывался стать полностью независимым от князя Ривальдского, и сговаривались два отца в несколько напряженной обстановке: Ниовский барон был арестован после очередного восстания, немного подвергнут пыткам, почти казнен, но, к его чести следует признать, согласился на помолвку, только когда князь Ривальдский пригрозил отдать его беременного гина на потеху своей гвардии. Второй сын барона Ниовы родился как раз на пути из Ривальда обратно в баронство. Родился альфой – это лекарь подтвердил сразу: младенец крупный, орать начал сразу и громко, узел на месте, пусть пока совсем махонький. Насчет Ривальдского первенца были, однако, вопросы. Отец был уверен, что альфа, ибо крепок парень, агрессивен и любознателен, лекари дружно заявляли, что омега, ибо строение приспособлено для детородности.
– Ладно, вырастет, сам решит, кто из них двоих рожать будет, главное, чтобы хоть один смог, – махнул рукой князь Ривальдский и велел приставить к наследнику учителя словесности, чтобы вытравить из него бранный лексикон, который тот с огромным энтузиазмом перенимал от наставника верховой езды.
Пока дожидались совершеннолетия Ниовского отпрыска, барон Ниовы два раза пытался поднять восстание против князя Ривальдского, еще раз едва не отрекся от второго сына по надуманному поводу, потерял возлюбленного гина во время четвертых родов и как-то внезапно утих, потерял задор, перестал красть ездовых гиппогрифов и травить соседских ящеров. Тем не менее, он был достаточно бодр, чтобы лично привезти сына к герцогскому двору и заявить, что он и только он поведет щенка к алтарю, а попутно и первенцу наставников по придворной жизни подберет.
Второй сын барона Ниовского был детиной под сажень ростом, с широкими плечами и ручищами с лопату каждая. Гиппогриф под ним был огромной свирепой скотиной, которую конюшие категорически отказались пускать к другим животным. Барон Ниовский торжествующе ухмыльнулся, приосанился, оглядел невольных зрителей своей перебранки с герцогскими конюшими и приказал:
– Поставишь шатер под замком и Пшика с Бжиком будешь пасти. И гляди, чтобы они стены местные не разворотили.
Юноша угукнул, огрел кулаком своего гиппогрифа, яростно клацавшего клювом, пытаясь отхватить от чьей-нибудь ляжки кусок мяса, дернул за узду отцовского, беспокойно взмахивавшего крыльями, и пошел искать себе место ночлега.
Гости герцога долго смаковали этот случай: ведь наверняка же парень альфа, такого роста, такой силы и смелости, что двух гиппогрифов, как двух рысенят за собой повел, – не может не быть. И каково это герцогу – своего сына пограничного барона отпрыску, даже не первенцу в гины отдать?
Барон Ниовский гордо вышагивал по залу ровно до тех пор, пока не пришел сам герцог Ривальдский. Он был не сильно высок, строен, даже изящен и не скрывал своей любви к ярким цветам, украшениям и благовониям. Сын его пошел в Ривальдскую породу, тоже не отличался ростом и широкой костью, а уж как одежды разноцветные любил, не видел только слепой. Герцог Ривальдский уселся в кресло, сынок его изящно оперся левой рукой о спинку и упер правую в бок. Барон Ниовский презрительно фыркнул: колец что на правой, что на левой руках у юноши было под дюжину.
После обычных приветственных фраз герцог поинтересовался здоровьем барона и его детей. Тот охотно заявил, что все четыре сына чувствуют себя превосходно, все как один альфы и наверняка станут отличными моннами благочестивым омегам из приличных семей.
– Кому быть монном, а кому гином, решаем не мы, а боги, – снисходительно заметил герцог. – Жрецу своего отпрыска уже показывал? Что сказал?
– Что эти длиннобородые могут, – сквозь сцепленные зубы прошипел Ниова.
– Видеть глубины, – скучно ответил герцог. – Где жених?
– С гиппогрифами! – вскинул голову барон и высокомерно улыбнулся. – Они у него по струнке ходят.
Ривальдский наследник вскинул правую бровь, насмешливо посмотрел на барона Ниовы и начал полировать ногти. Герцог Ривальдский одобрительно кивнул головой.
– Очень хорошо. Будет кому за ними присматривать, пока герцог Ривальдский общается со всякими… – он неопределенно взмахнул рукой. – Неспокойными соседями.
Ниовский барон скрипнул зубами – громко, на весь зал – и набычился, словно готовился тараном вдавить щеголеватого герцога в стену и раздавить его своей тушей. Но сдержался. Ривальдский наследник подул на ногти, потряс рукой и выпрямился.
– Пойду-ка я навещу моего нареченного гина, отче, – сказал он. – Очень хочется узнать, справится ли он еще и с моими ящерами.
– Аптарская порода, – с гордостью пояснил герцог. – Свирепы, как черти, за каждого из деточкиной полудюжины плачено по весу серебром, и они того стоят. Слушаются только деточку.
Ниовский барон до хруста сжал кулаки и шумно засопел. Его баронство давно обнищало, когда-то щедрые рудники оскудели, достаток приносили только гиппогрифы, а те плодились очень редко. Много на них не наживешь. И родословной у них не похвастаться – пращуры Ниовы пытались добиться признания разводимых ими гиппогрифов отдельной породой, да не получилось. Всегда находились животные, бегавшие быстрее, летавшие стремительнее, поднимавшие больше груза.
– Иди, иди, щегол, – буркнул вслед Ривальдскому наследнику барон. И громче: – Близко не подходи, а то зверюги тебя покусают, сыну моему неловко будет – гина от своих животных не уберег.
– Уберегу, благородный барон. Хвала предкам, я научен быть достойным альфой, – не оборачиваясь, весело ответил юный Ривальд и покинул зал.
– Хороший альфа вырос, – самодовольно заметил старый герцог. – Ну что, выпьем вина за наших детей, кум?
Второй сын барона Ниовского, которому предстояло обручиться с Ривальдским наследником, чистил гиппогрифов. Делал он это, сбросив камзол, жилетку и рубашку, мускулистая спина его лоснилась от пота, и юный герцог Ривальдский долго стоял, зачарованно следя за ним. Любуясь – а как же. Кедрик Ниовский был хорошо сложен, отлично развит – за гиппогрифами следить, ими управлять тяжелый труд все-таки. Один из зверей, уже чистый, лежал в нескольких саженях, расправив огромные пегие крылья, вытянув передние лапы со здоровенными когтями, довольно жмурясь. Второй глухо клекотал, недобро косясь на Кедрика. Тот то уговаривал его, то грозил кулаком, и скоблил с азартом, увлеченно. Он, наверное, почувствовал взгляд юного герцога – обернулся, нахмурился. Гиппогриф улучил момент и клацнул клювом прямо у предплечья Кедрика – и тут же получил кулаком по плечу.
– Я т-те дам, скотина пернатая, – рыкнул Кедрик. И герцогу: – Чего тебе, столичная птичка?
– Имею желание поближе познакомиться с возлюбленным супругом, – изящно поправив прядь волос на виске, ответил Ферус Ривальд. Кедрик мрачно посмотрел на него, поглаживая бок гиппогрифа. Ферус с огромным интересом проследил за его рукой, облизал губы и сказал: – И чем дальше, тем сильней желание.
Кедрик дернул плечами, обнял гиппогрифа за шею и уткнулся лицом в нее.
– Имею желание послать тебя подальше, Ривальдский зануда, – огрызнулся он.
– Нельзя, мой дорогой нареченный. Сам понимаешь, обижусь. И ладно я, так папенька оскорбится. Придется мне брать войско, идти по Ниовскому баронству боями, а войско у нас хорошее. Не жалко? – Ферус подошел ближе. Пегий гиппогриф забил крыльями по земле, черный, за чью шею держался Кедрик, припал к земле, готовясь нападать. Ферус прошипел: – А ну лежать!
Животные притихли. Ферус приблизился еще на два шага.
– Мне немного печально разговаривать с твоей спиной, нареченный гин мой, – промурлыкал он.
– Отчего это гин, – огрызнулся Кедрик, попятившись. Он покосился на Феруса через плечо и отвернулся к гиппогрифу.
– От тебя за версту несет омегой, – пожал плечами Ферус.
– Неправда! – возмутился Кедрик. – Я альфа. Отец так говорит, и там… другие.
И он надулся. Черный гиппогриф злобно закурлыкал, пегий начал скрести когтями землю.
– И вообще, на себя посмотри, малявка, – буркнул он.
Ферус закатил глаза и подкрался вплотную к нему, положил руку на бедро и погладил. Кедрик дернулся, гиппогриф заорал, замахал крыльями, бросился на Феруса – тот увернулся от его лап, ухватил за узду, потянул за нее, почти упав на землю, пытаясь удержать его своим весом. Кедрик повис на шее у животного и заворковал, успокаивая. Гиппогриф понемногу успокоился, Ферус перевел дыхание и провел рукой по его крылу.
– Вжик, говоришь? – хмыкнул он. – А тот?
Тот, пегий, недобро смотрел на Феруса, но не пытался броситься на него.
Кедрик тяжело вздохнул.
– Тот – Пшик. Ну… мне сказали назвать, я и вот.
Ферус расплылся в широкой улыбке.
– Какое прелестное имя! – воскликнул он.
Кедрик сплюнул на землю и пошел к Пшику.
– Вот же п… проклятье! – в сердцах воскликнул Ферус.
Вжик клацнул клювом у самой его груди – Ферус отскочил, не удержал равновесия и грохнулся оземь. Он готов был поклясться: скотина гнусно ухмылялась.
***
Следующим вечером должно было состояться обручение. Жрецы уже третий день читали молитвы духам в базилике, жгли благовония, обходили ее круг за кругом. Сразу после заката к восточному входу подошли Ферус и Кедрик, оба в красных кафтанах поверх красных сорочек, у обоих на плечах родовые церемониальные мантии. Ферус то беспокойно смотрел на вход в базилику, то поглядывал на Кедрика. Тот же стоял, повесив голову. – Пошли, самозванный альфа, – приказал Ферус, взял его за руку и потянул за собой. Кедрик попятился, в отчаянии глядя на базилику. – Отцовский сговор нарушить хочешь? – зашипел Ферус. – В брак не хочу, – огрызнулся Кедрик; правда, слова Феруса образумили его, он судорожно выдохнул, шмыгнул носом и подчинился. Зрители за их спинами заликовали, где-то вдалеке затрубили фанфары и забили барабаны. У Феруса гулко застучало сердце, и ему стало страшно. Старший жрец, почти безвылазно живший в базилике, рассказывал ему, что за церемонию им предстояло пройти. Зря народ думал, что это простой обряд: духи связывают прочно, избавиться от оков, которые они накладывают на супругов, нельзя. Сейчас Ферусу и Кедрику, не защищенным ничем, предстояло войти в их царство, отдаться им на милость. Это могло быть опасно и наверняка будет больно. Служки закрыли за ними двери. Вокруг базилики заклубился дым, вспыхнули факелы. – Эк у тебя жрецы на выдумку горазды, – сказал герцогу Ниварский барон. Герцог мрачно посмотрел на него: у барона четверо сыновей, если с одним что случится, невелика потеря. У него – один. Герцог не сомневался в Ферусе, у него была уйма возможностей убедиться в деточкиной изобретательности. Но одно дело веселиться, глядя, как деточка водит за нос наставников, и совсем другое – ждать его из царства духов. Правда, кажется, барон и сам не на шутку беспокоился. Пусть и славен был тем, что заявлял всем, кто только готов был слушать, что считает все эти жреческие дела враками, а их лжецами и шарлатанами, но сам ведь через обряд прошел, со своим гином четверых детей родил и уже более десятка лет никого другого в свою постель не пускал. Герцог и похлопал его по плечу. – Как-то незаметно дети взрослеют, – усмехнулся он. – Давай-ка выпьем пива за них и чтобы у нас внуки были хорошие. Ферус уверенно вел Кедрика в центр базилики. Там, в углублении, они и должны были пройти обряд. Но сначала пройти три круга. В первом с них сняли мантии, во втором кафтаны, в третьем их встретил верховный жрец. Что Ферус, что Кедрик уже были пьяны от благовоний, Кедрик обливался потом, дрожал как осинов лист, жрец казался ему призраком, и в неимоверный ужас приводило ощущение духов, наполнивших базилику, ведших их к центру, касавшихся своими одеждами кожи. Ферус тоже дрожал, но больше от возбуждения. Ему хотелось взлететь вверх, к самому куполу, заорать что-нибудь похабное, сделать что-нибудь неприличное. Главный жрец осмотрел их и обратился к Ферусу. – Снимай. Тот схватился за ворот туники и рванул его. Сзади за тунику взялся второй жрец, разорвал ее до низа и снял с него. Ферус стоял полностью нагой, потный, с возбужденным членом и заглядывал за спину жрецу – там, за пеленой, он и Кедрик и должны были заключить брак. Главный жрец повернулся к Кедрику и приказал ему: – Снимай. Второй жрец взялся за ворот туники, Кедрик прижал руки к груди и испуганно заскулил. – Снимай! – раздраженно повторил жрец. Ферус погладил Кедрика по плечу, успокаивая. Тот жалобно смотрел на него полными слез глазами. – Все хорошо, – тихо прошептал Ферус. Кедрик обрадовался было, а Ферус разорвал его тунику. Кедрик затрясся в рыданиях и попытался прикрыть срам руками; жрец за его спиной схватил тунику и растворился в дыме, Ферус поднялся на цыпочки и обхватил Кедрика за шею. – Пойдем. Теперь пути назад нет. Не бойся. Идем. Кедрик послушно поплелся за ним. Одну руку он все так же держал на паху. Жрец отступил в сторону и посмотрел им вслед, затем повернулся к жрецам, стоявшим во втором круге. – Благословенны предки наши и потомки, защищающие от невзгод, утешающие в печалях, дарующие радости, – глубоким голосом заговорил он. – Благословенны предки наши и потомки, поддерживающие нас и наставляющие, оберегающие и вдохновляющие… Жрецы вторили ему, продолжали жечь благовония, говорить молитвы, время от времени встряхивали руками, на запястьях которых звякали браслеты с ритуальными колокольчиками. В центре, за пеленой из дыма, Ферус и Кедрик стояли друг напротив друга, и между ними чаша с вином. – Я беру тебя в супруги, Кедрик, сын Никола и Раша, – тихо сказал Ферус, отпил вина и протянул чашу Кедрику. Тот шумно шмыгнул носом и, запинаясь, начал произносить ритуальную формулу. Дошел до имени Феруса и осекся – имена его родителей он забыл. Ферус покачал головой и сунул ему чашу. – Пей уж, – милосердно велел он. – Сын Дарена и Сайлуса я. Кедрик угукнул, осушая чашу. Затем откашлялся и спросил: – А теперь что? – Теперь ложись. Кедрик буркнул: «Ну вот еще», – но подчинился. Лег на живот, опустил руки на голову, послушно оттопырил задницу. – И что я с этим должен делать? – флегматично спросил Ферус у купола. – А что надо? – с любопытством спросил Кедрик. – На спину ложись, дурья твоя башка! – возмутился Ферус. Кедрик неуклюже поднялся, оперся на подкашивающиеся руки, едва не упал, но сел. – А… – задумчиво протянул он и хихикнул. – Зачем? – Ты пьян, гин мой, – заключил Ферус и положил руку ему на затылок. Опустившись ему на бедра, спросил: – Признайся, ты совсем не в курсе, откуда берутся дети. – Да ты знаешь, какая у моего деда библиотека! – возмутился Кедрик, подставляясь под ласку. – Я там всякое читал. И с рисунками. Он положил руки Ферусу на ягодицы и робко скользнул пальцами к расщелине, нашел отверстие и отдернул руку. Спрятал руки за спиной и опустил голову. Ферус положил руки ему на грудь и надавил. Кедрик послушно откинулся назад и зажмурился. Но любопытство взяло верх. Он приоткрыл правый глаз и посмотрел на Феруса, нависшего над ним и с интересом изучавшего. – Это хорошо, что ты всякое читал, – подмигнул тот, заметив взгляд. – Вот выберемся отсюда, разгоним весь сброд, и я тебя запру в отцовской библиотеке, чтобы ты еще больше начитался. Идет? Кедрик тряхнул головой и обмяк. Он смотрел на Феруса с опаской и с надеждой, с недоумением и ожиданием. Тот отодвинулся назад и, не сводя с Кедрика взгляда, наклонился над его членом и обхватил губами головку. Перепуганный Кедрик подался назад. – Лежать, – прошипел Ферус и выпрямился. – Пока не случимся, никуда не выйдем. Тем более ты готов, ишь, какой молодец. Кедрик испуганно закрыл глаза. Ферус тяжело вздохнул, примерился и опустился на его член, блаженно выдохнул и торжествующе улыбнулся. Кедрик ухватился за его ляжки и запрокинул голову; немного осмелев, он приподнял бедра. Ферус одобряюще застонал и поерзал. «Давай еще», – прошептал он, приподнимаясь и снова опускаясь. «И еще», – стонал он. Кедрик охотно подчинялся, а под конец осмелел настолько, что ухватил рукой его член и начал дрочить, несмело поначалу, чуть азартней потом, так что Ферусу пришлось прикрикнуть на него, чтобы не сильно увлекался. Под утро сгорели свечи, растворился дым. Ферус, пошатываясь, подошел к главному жрецу, державшему красный и зеленый плащи: красный для монна – главы семьи, зеленый для гина, который чаще всего вынашивал, рожал и кормил детей. Жрецы растормошили сладко спавшего Кедрика и подвели его к Ферусу, надели кафтаны на них. Главный жрец набросил красный плащ на Феруса, вгляделся в его глаза и одобрительно кивнул; затем накинул зеленый на Кедрика, улыбнулся, потянулся, обхватил его голову обеими руками и нагнул к себе. – Да пребудут с тобой духи, неуверенный ты олух, – сказал он. – Надо же, этих тварей не боишься, а людей еще как. Кедрик неуверенно пожал плечами. – Отца твоего, по-хорошему, надо на пару месяцев моим братьям в послушники отдать, – в задумчивости продолжил жрец, – и заставить хотя бы две книги прочесть. Он покачал головой и прошел между ними к центру базилики. – Всё, вон отсюда, засранцы. Мне спать надо, – бросил он. Феруса и Кедрика вытолкали из базилики и закрыли за ними ворота. Ферус потянулся и сладко зевнул, Кедрик потерся лбом о его плечо. На приветственные восклицания народа они внимания не обращали. Старый барон Ниовский беспомощно открывал рот. – Это как это… как это зеленый? – вырывалось у него. – Как это зеленый?! Что за дурак этот жрец? Герцог Ривальдский лениво пожал плечами. – Я придерживаюсь вольных взглядов, кум, готов был и на моем деточке увидеть его, но, признаюсь, вполне одобряю такой расклад. – Да пропади он пропадом! – заорал барон Ниовы. – Щегла этого альфой признать, монном наречь? Дурила, самозванный дурила! Герцог развернулся к нему. – Только такое слепое бревно, как ты, отказывается признать в твоем сыне омегу! – гневно произнес он. – Мои лекари сразу определили это, жрецы, все! Только ты цепляешься за желание быть альфой и рожать альф. Убрался бы ты в свою глушь и продолжил бы звенеть там яйцами, альфа хренов. Он отвернулся от барона и пошел к сыну. – Ну, случились? – праздно спросил он, с интересом изучая его. Тот пожал плечами и самодовольно улыбнулся. Кедрик поправил плащ и огляделся. Увидел, что отец и три брата стремительно идут к конюшням, и опустил голову. Герцог недовольно повел бровью и велел ему: – Нагнись. Куда вы растете в той глуши только. Он чмокнул Кедрика в лоб и отстранился. – Пора завтракать. Деточка, ты не хочешь провести твоего возлюбленного гина в ваши покои и привести себя в порядок? – Пап! – вяло возмутился Ферус. – Эти родители, – тяжело вздохнул он, схватил Кедрика за руку и потащил за собой. Кедрик, на полголовы выше его и в полтора раза шире, послушно брел сзади, время от времени зевая до хруста челюстей. В спальне он замер у дверей, удовлетворенно сказал, увидев кровать: «О!» – и пошел прямиком к ней. Через десять ударов сердца он сладко спал, свернувшись клубком. Ферус попытался разбудить его, применял для этого тычки, щипки и пинки – всё тщетно, потом махнул рукой и улегся рядом. Кедрик удовлетворенно вздохнул и обнял его, спрятал лицо в волосах и продолжил спать. Объятья у него были крепки и тело горячо, но Ферус не возражал.***
Семь лет были супругами Ферус Ривальдский и гин его Кедрик. Как-то само собой образовалось, что Кедрик занимался охраной замка и пограничных владений, распоряжался животными и заправлял герцогским архивом. Ферус перенимал обязанности у отца, ездил в столицу и в другие герцогства, принимал и отправлял посольства. Если нужно было искать Кедрика, отправлялись либо на плац, либо в конюшни; если и там его не было, смотрели в библиотеке. Где искать Феруса, знали все и всегда, ибо его светлость очень не любил быть незаметным. Ему волю дай, он бы и королевскую корону на себя примерил, а не только герцогскую. Старый барон Ниовский не отрекся от сына открыто, но навещать его отказывался и в гости с супругом не звал. Ферус с Кедриком были обручены шесть с небольшим лет, когда старый барон попытался отвоевать перелесок у соседа, повел войско в атаку, был ранен, попал под лапы ящерам и через пару дней умер. Новый барон, старший Кедриков брат, тут же отправил ему письмо, приглашая навестить его и намекал, что не против сам прибыть в гости. Кедрик долго жаловался Ферусу, что этот ящеренок всегда был хитрожопым до жути, и способен вывернуть любые ситуации себе на пользу. – Да пусть приезжает, – отмахнулся Ферус. – Мы тоже не лыком шиты. Я с жрецами поговорю, он мне на алтаре клятву даст и сам не заметит. Кедрик засиял. – А мелких братьев ему можно будет с собой взять? – с надеждой спросил он. – Можно, – разрешил Ферус, усаживаясь ему на колени. Кедрик облапил его и затих. Он со дня на день ждал старшего и младших братьев, и то ли от нетерпения, то ли еще по какой причине начал маяться животом. Жаркое ему было слишком жирным, пряности пахли чересчур сильно, капуста была чрезмерно кислой, а хлеб по вкусу напоминал гашеную известь. Кедрик, казалось, только сыр с брусничным вареньем и мог есть. А если к этому еще хрен прилагался, он был почти счастлив. Ферус за очередным ужином, на котором Кедрик удивил всех своими капризами и отсутствием аппетита – это Кедрик-то, днями напролет махавший мечом или молотом, ходивший за гиппогрифами и где только не трудившийся, – задумчиво почесал нос, а сразу после ужина решительно пошел к жрецу. Вернулся он еще более задумчивым. Кедрик мрачно посмотрел на него и печально вздохнул. – Холодно чего-то у нас. И откуда этой вонью несет? – недовольно спросил он. – Лавандой, что ли? – рассеянно спросил Ферус, расстегивая камзол. – Вроде, – буркнул Кедрик. Ферус сел на кресло по другую сторону камина и уперся ногой в решетку. – Отец Кириан уверен, что ты не животом маешься, а головой, – заявил он. – Отец Кириан чокнутый лунатик и прокурил все мозги вёсен этак сорок назад, – огрызнулся Кедрик и схватился за кочергу. – И Нихол с мелкими никак не доберется. Вдруг с ними случилось что? – плаксиво закончил он и шмыгнул носом. Ферус с огромным интересом принялся изучать потолок. – Ты меня совсем не слушаешь! – окончательно обиделся Кедрик и встал. – Для тебя я всегда в последнюю очередь, тебе все игры твои, и политика! Глаза Феруса округлились, рот приоткрылся в изящном «о». – Милый, мне просто до писка любопытно, как ты начнешь страдать от пренебрежения, когда родится ребенок. – Какой ребенок! – взвыл Кедрик. – И ты туда же! Я пустой, как трухлявое бревно, ни понести, ни зачать не могу, ни на что не годный! Он скрылся в туалетной комнате, не забыв хлопнуть дверью, но так, чтобы она не слетела с петель. – Отец Кириан говорит, месяцев через семь! – крикнул ему вслед Ферус. И начал считать: десять, девять, восемь, семь… – Как через семь? – выскочил Кедрик. Ферус широко улыбнулся. – Плюс-минус две недели, – подтвердил он. Кедрик заломил руки, опустился перед ним на пол и уткнулся лбом в колени. Ферус продолжал считать: четыре, три, два… Кедрик начал рыдать. – Ну какой из меня гин тогда, – причитал он, – ни на что не способный, даже родить не могу, ни в корсеты не впихнуться, что мне сделать, чтобы тебе хорошо было, ну может молочка принести, или пирожных, ты только скажи-и-и… Худо-бедно Ферус прогнал его в кровать, выглянул из спальни, велел слуге принести успокаивающий настой и вернулся к Кедрику. Успокаивающее подействовало, Кедрик перестал рыдать и заламывать руки, улегся на спину и взвалил на себя Феруса. И если тот думал, что все самое страшное позади, он глубоко ошибался: Кедрик устроил ему суровейший допрос, выпытывая мельчайшие детали о самочувствии, настроениях, прибавлениях веса и прочем – чего сам Ферус не успел заметить. Затем он, успокоенный и удовлетворенный, заснул, а Ферус лежал на его груди и считал удары сердца. Что-то ему подсказывало, что семь месяцев до родов окажутся совсем не простыми. Братья Кедрика приехали, порадовались за супругов и удрали через две недели: Ферус носил легко, пребывал в отличном настроении и прекрасном здравии, а вот Кедриковы настроения скакали похлеще, чем ящеры по горным склонам, и выносить это больше двух недель оказывалось под силу только Ферусу. Он терпел, потому что верховный жрец, отец Кириан объяснил ему, что они живут, считай, все время вместе, и их души и тела так приспосабливаются друг к другу, что все складывается, а потом делится надвое. И с болезнями так же: болен Ферус, а плохо Кедрику. Или наоборот. «Обряд был самым что ни на есть полным, – бормотал отец Кириан, сидя с закрытыми глазами и держа в руке почти переставшую тлеть трубку, – то ли потому что оба юны были, то ли потому, что подходите, как ключ к замку. Вот и делитесь всем». Самым, наверное, сложным было удерживать Кедрика, когда какой-нибудь досужий сплетник фыркал в спину Ферусу. Мол, какой же это альфа, какой из него монн, если брюхат, как последний кухар? Ферус даже плечами пожимать отказывался, но если это слышал Кедрик, то забывал обо всем и несся на обидчика, как гиппогриф на отбившегося от мамки олененка. Спастись от него было невозможно, а еще Кедрик обладал замечательным даром – ломать кости так, что они долго не срастались. А еще злопамятен был не хуже самого злого ящера, мог и через две недели отловить и объяснить, как неправ был дурак с длинным языком. Поэтому Ферус ходил, гордо неся перед собой живот, Кедрик свирепо зыркал из-за его плеча, а охотников до пересудов становилось тем меньше, чем больше вырастал у Феруса живот. – На моей памяти ты первый сидишь в королевском совете с таким брюхом, – честно признался старый герцог Ривальдский и нервно оглянулся, нет ли поблизости Кедрика. Ферус только ухмыльнулся, не снисходя до ответа. Конечно же, когда пришло время Ферусу разродиться, Кедрик отирался поблизости. Стоял под дверью, грыз ногти, вслушиваясь в брань, которой Ферус поливал лекарей и их помощников, каждые две минуты спрашивал: ну как, ну что? При каждой возможности он пытался пробраться в комнату, его выставляли, он снова пытался пробраться, и только гневные окрики Феруса охлаждали его пыл. В конце концов, тому надоело, и он рявкнул лейб-лекарю: – Впустите этого барана, пусть любуется, что натворил! Кедрика впустили. Он застыл у самой двери, в ужасе глядя на кровать, где на четвереньках стоял мокрый от пота, злой и уставший Ферус в задранной до пояса рубахе, и попытался сбежать. – А ну назад! – заорал Ферус. – Сюда иди, помогай! Усердно глядевшего куда угодно, но не на кровать Кедрика подтолкнули к нему, рядом с кроватью у него подкосились ноги, он без сил опустился на пол, ухватился Ферусу за руки и, собравшись с духом, приоткрыл один глаз. Ферус уткнулся лбом ему в предплечье. – Устал, – выдохнул он. – Ох и здоров оглоед. Кедрик виновато шмыгнул носом. Странно, но его присутствие помогло: Ферус вдохнул глубоко, выгнулся, содрогнулся от болевой судороги и прошипел нечто очень бранное сквозь зубы. Лейб-лекарь потребовал, чтобы Ферус напрягся еще, осталось совсем немного, Кедрик вытянул шею, попытавшись разглядеть, что творится между ног у Феруса, увидел только окровавленную головку ребенка и грохнулся в обморок. Ферус гневно зарычал и зашипел на лекаревых помощников, чтобы привели Кедрика в сознание. Те захлопотали вокруг него, лекарь торжествующе объявил, что родился альфа, Ферус только и смог, что угукнуть и упал на кровать. Ребенка вручили Кедрику, сидевшему рядом с кроватью и жадно смотревшему на него, и он прижал его к груди и тихо заплакал от счастья. Ферус подтянулся к нему и положил голову на плечо. – Хорош получился, – удовлетворенно сказал он. Кедрик самодовольно улыбнулся. Через две недели Ферус ворвался к жрецу и потребовал объяснить, что за дурь такая, что молоко есть у него, но оно есть и у Кедрика. Жрец лениво открыл глаза, пожевал табак и пожал плечами. – И что тебя не устраивает? Малец сыт будет. – Он его мне не отдает, – мрачно признался Ферус, схватил яблоко и сел на скамейку у ног жреца. – С рук не спускает, омега хренов. – Тебе проще, – пожал плечами отец Кириан. Он жевал табак; Ферус ел яблоко. – Так это вообще нормально? – наконец спросил он. Отец Кириан долго молчал. – Это необычно, – наконец признал он. – А нормально ли – не нам решать. Предки благословили вас сыном, так и вы станьте благословением для него. Ферус покосился на него – жрец сидел, закрыв глаза, и мерно шевелил челюстью, пережевывая по сотому разу табак. Пожав плечами, Ферус встал. – И то правда, – пробормотал он. Время шло, Броганн, сын Феруса и Кедрика, будущий герцог Ривальдский, рос не по дням, а по часам, и у него начали резаться зубы. Семья в полном составе была в столице, ибо Ферус участвовал в заседании королевского совета, который как раз собрался на две недели. За Броганном смотрел Кедрик, упрямо не подпуская к сыну никого, даже самых надежных и проверенных нянек, и после нескольких бессонных суток он заснул прямо в кресле с ним на руках. Ферус, надевший церемониальную мантию, задумчиво почесал подбородок, подошел к столу, написал Кедрику записку и взял Броганна с собой. На попытки главы стражников не пропустить младенца в дворец Ферус надменно произнес: – В западных кварталах не так давно бунтовали кожевники, в южных не было сладу с бандами с Пелтранских взгорий, второй сын короля не так давно исцелился от загадочной болезни, которая стоила головы двум лекарям, но самой большой опасностью для семьи Его Величества и совета Его Величества оказывается шестимесячный младенец. Если это самый страшный ваш враг, капитан, то не стоит ли вам подыскать себе местечко поудобней, а нам присмотреть начальника стражи посправней? Глава стражников молча отступил в сторону, и Ферус прошествовал в зал. Его появление было встречено недоуменным, подозрительным молчанием. Ферус приветствовал пэров кивком головы и уселся на свое место. Пэры переглянулись и посмотрели в сторону председателя. Тот откашлялся и сказал: – Я не позволяю допускать наследника Ривальдского к голосованию и прошу уважаемых пэров не прислушиваться к нему, буде тот возьмет слово. Герцога Ривальдского я прошу следить за ходом заседания, а не за пищеварением наследника. Броганн закряхтел, потужился, довольно выдохнул и сладко зевнул. Ферус ухмыльнулся. Его соседи приложили платки к носам. – Наследник Ривальдский сам проследит за своим пищеварением, – заметил Ферус. Председатель велел штатному магу наложить заклинание чистого воздуха на наследника и объявил повестку дня. Три часа Ривальдский наследник вел себя прилично – спал, как и положено младенцу, затем проснулся, чтобы погулять с отцовой перевязью, и снова заснул. Пэры, заседавшие в совете, поначалу вели себя тихо, косились на младенца, произносили свои речи шепотом, если кто-то негодовал слишком громко, на нарушителя спокойствия свирепо шикали. Ферус только посмеивался: Броганн пошел в папеньку, а тот если спал, то не просыпался, даже если у него под ухом уронить медный таз. Правда, к концу третьего часа речь зашла о том, чтобы подправить гильдейские налоги, и тут рвануло. За каждым из пэров стояла гильдия, а то и не одна, и каждая гильдия была щедра на подарки в обмен на любезности в том же королевском совете. Казну нужно было пополнять, ибо восточные границы снова прохудились, в прорехи хлынул сброд из диких земель, а гильдейцы упрямо не хотели делиться доходами. Поначалу наиболее страстный оратор прикусывал язык и оглядывался на Ривальдского наследника, сладко спавшего у отца на руках, а потом увлеклись, забыли, разгорячились, начали вскакивать, браниться, ругаться друг на друга и на третьих лиц. Ферус не отставал, пусть вскакивать и грозить кулаком досадившему противнику, держа во второй упитанного Броганна, было не очень удобно, зато когда иссякали доводы, можно было перекинуть его на ближнюю к спорщику руку и высокомерно посмотреть поверх Броганнова чепца. К концу четвертого часа Броганн задвигался, закряхтел, зашевелил кулачками. Ферус как раз ругался с Ивадальским-и-Кориммским герцогом по причине пошлин на торговые суда. Председатель с интересом следил за перебранкой; заметив, что Ривальдский наследник завозился у отца на руках, он вскинул бровь и переплел пальцы, приготовившись к любопытному зрелищу. Броганн кхекнул пару раз, помахал кулачком, а затем заорал. Голос у него был отличный, замечательный прямо, не каждый осел может таким похвастаться. – Ну-у-у, – раздраженно протянул Ферус, распахивая мантию и расстегивая камзол. Броганн усердно орал, сердито сдвинув брови; на пэров поочередно напал приступ кашля; председатель неожиданно залюбовался люстрой. Фергус приложил Броганна к груди и накинул на него мантию, тот сосредоточенно зачмокал. В зале наступила блаженная тишина. – А мой засранец сиську не признавал, – мрачно сказал маркиз Аксольский. – Рожок ему подавай, и чтобы непременно обмакнули в топленое с весенним медом молоко. Орал так, что на дальних заставах слышно было. – У моего гина с первым такое было. С ног сбились, пока кормильца подходящего нашли, – подхватил Ивадальский-и-Кориммский герцог. – Я пошел было к жрецу за помощью, ну, чтобы мне начать, так потом три недели в общем зале спать пришлось. Ферус подозрительно смотрел на него, на Аксольского маркиза, на председателя. Странно, но слова герцога были встречены особенным молчанием – сочувственным и понимающим. Ферус поколебался и осторожно сказал: – Моего молока не так чтобы хватает. Хорошо, мой гин им щедр. – А тминную настойку пробовал? – деловито спросил председатель. Ферус покачал головой. – Пучит, – признался он и указал кивком головы на Броганна. – А… И на него со всех сторон посыпались советы. Сытый Броганн заснул еще на три часа, заседание закончилось вполне мирно; председатель задержался, чтобы дать Ферусу еще пару советов. Продолжил бы и дальше, но к ним подбежал лейтенант лейб-гвардии. – Ваша светлость, там ваш гин … – нервно улыбаясь, выпалил он. Ферус смущенно почесал лоб. Председатель сочувственно похлопал его по плечу и скорехонько ушел в свои покои. Ферус тяжело вздохнул и пошел ко входу. Кедрик мрачно смотрел на него поверх скрещенных перед его носом пик. – Что за идиоты охраняют это здание? Кто их вообще учил так заграждения ставить? – загремел он. – Да два полудохлых бродяги внутрь попадут без усилий совсем! – Молчать! – рявкнул Ферус, толкнул стражника, чтобы тот дал ему пройти, и сунул Кедрику сына. Кедрик прижал Броганна к груди и свирепо посмотрел на охранников. Броганн обрадовался ему и бодро заугукал, Кедрик расплылся в улыбке и торжествующе оглядел всех вокруг. Ферусу только и оставалось, что закатить глаза. Ферус решительно шагал по улице, за ним Кедрик с наследником на руках; охранники едва успевали за ними. – Как сегодня все было? – спросил Кедрик, догоняя Феруса. – Познавательно, – подумав, признался тот. Поздно вечером Ферус сидел у камина, держа в руке кубок с теплым молоком, и задумчиво глядел на огонь. Кедрик уселся у его ног и положил голову на колени. Заглянув в лицо, спросил: – Устал? Ферус запустил пальцы в его волосы, легонько помассировал кожу, погладил, коснулся носа, губ. Улыбнулся. – Нет, что ты. Наоборот. У председателя третий сын омега. Может, сговорить за нашего? – Так сколько ему лет-то? – Семь есть. – Омега – старше альфы? – неодобрительно произнес Кедрик. – Омега крупнее альфы, омега сильнее альфы. Куда катится мир. Кедрик оскорбленно фыркнул и отодвинулся. Ферус обхватил его ногами и притянул к себе. Тот послушно прижался к нему. – Хочешь – сговаривай, – после долгой паузы сказал он. Ферус бережно провел рукой по его щеке. – А ты? – спросил он. – А я тут на рынке был. Кузнецы хороши, просто отличные там стояли, себя продавали. Из альдемаррских земель. Бегут оттуда. Нихол говорит, что у них неспокойно. Может, зазвать к нам? – Зазови. Но только Броганна на рынок брать не смей. Со мной будет. – Ну вот ты всегда! – возмутился Кедрик, гладя его ноги. – Альфа я или нет? – надменно бросил ему Ферус. – Альфа, – ехидно откликнулся Кедрик. – И что? Ферус пожал плечами. Кедрик взял кубок из его руки, осушил его и отставил. Развернувшись к Ферусу, он потянулся к его губам. Ферус подумал отчего-то, что время от времени выгонять его спать в конюшни в качестве наказания – это очень даже неплохая идея. Подумал еще немного – и решил не делать этого. Возможно, никогда, решил он, когда Кедрик нес его на кровать.
