Полынь и яблоки

Над Локсли повисла гробовая тишина. Робин Локсли, граф Хантингтон, вернувшийся из Палестины, стоял в окружении крестьян и смотрел в глаза помощнику шерифа, владевшему этими землями в его отсутствие — первому рыцарю Ноттингема. Гаю Гисборну, с которым они дружили в юности и не виделись много лет. За минувшие годы Гай из красивого, вечно серьезного юноши превратился в мрачного красавца-мужчину. Впрочем, кто не меняется с возрастом? Робин боялся только одного — что в отличие от изменений во внешности, изменения в душе Гая оказались к худшему. Он уже успел услышать обрывки разговоров. Помощника шерифа крестьяне в Локсли называли не иначе как ноттингемским волком и палачом. Гай, так и не спешившись, тоже смотрел на него. На чеканном лице застыло хмурое выражение. Что, не рад встрече? Но вот его взгляд переместился с Робина куда-то за его плечо. Робин тоже скосил глаза — и увидел, что Гай смотрит на дверь сеновала... Озираясь и прижимая к груди драгоценную ношу — запечатанную сургучом тяжелую глиняную бутыль, — юный Робин, будущий граф Роберт Хантингтон, крадется к сараю. Только бы никто не увидел. Нет, вроде все тихо. Скрипят дверные петли. В сарае царит полумрак и пахнет сеном. Пришел ли Гай, как обещал? На празднике он был мрачнее тучи — знать бы еще, с чего. Но нет, пришел, сидит на копне сена. — Принес? — шепотом спрашивает Гай, вставая навстречу младшему товарищу. — Ага, — Робин плюхается на сено рядом с ним и гордо показывает бутыль. — Только пироги стянуть не получилось. — Надо было нам вместе идти, — Гай берет бутыль и начинает сдирать с нее сургуч. — Я за тебя волновался, вдруг поймают. — Будто от того, что нас обоих поймали бы, стало бы легче, — резонно возражает Робин. — К тому же я младше, и кухня отцовская. С меня спроса меньше. А если бы поймали, ты бы меня все равно не защитил. Возразить на это нечего. Гай делает первый глоток, кашляет — выдержанное вино оказывается крепче, чем он ожидал, — и возвращает бутыль Робину. Тот в свою очередь отпивает, тоже кашляет, смеется сквозь выступившие на глазах слезы. Гай хлопает его по спине, но на его губах по-прежнему нет и тени улыбки. — Слушай, Гиз, ну чего ты весь день такой хмурый? — Робин придвигается ближе, толкает его плечом. — Сейчас ладно, пирогов хочешь, а на празднике чего? Да и вино есть. Обойдемся без пирогов, их и так уже наелись. — Да причем тут пироги... Гай сам не знает, почему зол на Робина. Может, потому, что тот сегодня не столько проводил время с ним, сколько отплясывал с крестьянками? Но что тут такого? Тем более девицы сами тащили его танцевать. Робин сидит совсем близко, прижимается бедром к бедру, и это вызывает у Гая смутное беспокойство, которому он не может найти названия. Они никогда не избегали прикасаться друг к другу. Проклятье, что же не так сейчас?! Гай мрачнеет еще сильнее и делает глоток побольше. От вина по телу разливается приятное тепло. — Я уж думал, ты не придешь, — голос тоже звучит мрачно. — Пляшешь с очередной красоткой. — Гиз, ты чего, к селянкам меня ревнуешь? — в зеленых глазах Робина искреннее недоумение, на лице широкая улыбка. — Мы же только танцевали. — Да танцуй на здоровье. Ты не сосунок уже, твое право. — Не сосунок, — Робин хмыкает. — Если бы с бутылью поймали, выпороли бы только так. — И меня. Но все равно. Плясать с ними тебе никто не запрещает. — Да ладно тебе, Гиз, — Робин прижимается совсем тесно, обнимает его одной рукой, и от этого почему-то становится теплее, чем от вина. — Это же просто танцы. Наша дружба все равно важнее. — И правильно, — горячо подхватывает Гай, снова забирает бутыль и уверенно изрекает: — От женщин одно зло. Вон, Ева Адаму в саду Эдемском яблоко дала. — Это да, — вздыхает Робин, на упоминание библейского сюжета ему возразить нечего. — Но я бы не сказал, что прямо от всех женщин зло. Вот от твоей сестры... разве зло? — От Изабо нет, — нехотя ворчит Гай. — Но это потому, что она еще маленькая. Все равно, и ей больше цветы не дари, как сегодня. Впрочем, приняв на празднике от Робина растрепанный веник ромашек и колокольчиков, Изабелла хоть и выглядела довольной, но совсем не в куртуазных традициях заявила, что она сегодня ведьма, а эти цветы станут ингредиентами для ее колдовского варева. Гислейн испуганно зашикала на дочь, не желая, чтобы та говорила такое даже в шутку и несмотря на младость лет. А Гаю почему-то до сих пор неприятно вспоминать о том, как друг решил поиграть в галантного рыцаря. — Так я же ее порадовать хотел, — на лице Робина веселое недоумение. — Слушай, может, я ее вообще в жены попрошу, когда чуток подрастет, а? Она уже сейчас красивая. На тебя похожа. Что, против будешь? К еще большему изумлению Робина, Гай резко вскакивает, со стуком ставит бутыль на землю и отходит в угол. Нет, он, разумеется, не против, чтобы младший друг — к тому же более знатный, — взял в будущем в жены его сестру. Он не может, не должен быть против, но... Проклятье, да почему это так злит? И слова, что Изабелла красивая и похожа на него... Получается, Робин только что назвал красивым его, Гая? — Не буду, — сквозь зубы говорит Гай, так и не оборачиваясь. — Вот видишь, — замечая, что с Гаем все равно творится неладное, Робин тоже встает, подходит к нему сзади и осторожно кладет руку на плечо. — Гиз... Слышишь, Гиз, ты прав, конечно. Мужская дружба важнее. Товарищество, взаимовыручка... А женщины — ну, когда-нибудь все равно жениться придется, правильно? — Когда-нибудь, да, — вздыхает Гай и поворачивается к Робину. Робин, конечно, прав. Ему, Гаю, ведь тоже однажды предстоит продолжить род. — Ты для меня все равно важнее всех, — выпаливает Робин, и по глазам видно — не врет. — И всегда будешь. — И ты для меня, — тихо говорит Гай. Мрачное выражение понемногу исчезает с его лица. — Пойдем дальше пить? Вино кончается быстрее, чем они ожидали. В голове приятно шумит от хмеля. Робин сидит, снова тесно прижавшись к Гаю плечом и бедром, и думает о собственных словах. Товарищество. Взаимовыручка. Под этим подразумевается разное. Робин знает — подслушивал иногда разговоры пьяных солдат. Вдруг... вдруг Гай тоже знает? И хотел бы попробовать? Может, он потому и злился из-за танцев с крестьянками и цветов, подаренных Изабелле? Робин не знает, хочет ли, чего, как, и в другой день вряд ли решился бы. Но сегодня, когда они одни на сеновале, вино горячит кровь, и Гай так близко... — Гиз... Робин нерешительно кладет руку на спину Гая, проводит ладонью, задерживает ее между лопаток. Гай замирает, но отстраниться не пытается. — Знаешь, есть такой... принцип товарищества... Робин заглядывает ему в лицо, не зная, что сказать дальше, и что делать. Гай поднимает голову, встречается с Робином взглядом. Он выглядит непривычно беспомощным, синие глаза подозрительно блестят. — Ты... хочешь сказать?.. Робин... Гай вдруг утыкается в его шею. И, опьяненный не столько вином, сколько жаром, проснувшимся в теле, начинает целовать — сначала нерешительно, просто прижавшись губами к бьющейся жилке, но потом все увереннее. Еще какое-то время он медленно скользит губами по теплой, чуть влажной от пота коже, и снова заглядывает Робину в глаза. — Тебе нравится... так? — Да... нравится... — взгляд Робина полон растерянности и не до конца осознанного желания. — Гиз, иди сюда. Он обхватывает ладонями лицо Гая, приподнимает голову — тот заметно выше, — дотягиваясь губами до губ, и целует, неловко, но горячо. Гай выдыхает Робину в рот — жарко и изумленно. Обхватывает его за талию, притягивает ближе. Робин пахнет скошенной травой и яблоками, он любит яблоки. Гай неловко ловит губами чуть шершавые губы, чувствует влажный язык, их зубы стукаются друг о друга. Робин прижимается теснее, ему приятно ощущать тепло Гая сквозь одежду. Смеется, столкнувшись зубами — и от неловкости, и от удовольствия. — Гиз... а если мы разденемся, а? Гаю тоже приятно тепло тела Робина, тот вызывает у него уютное чувство дома: кажется, если зарыться в него, все и всегда будет хорошо. Но в то же время Робин будоражит, сладко и непонятно. И одновременно умиротворяет. А когда он смеется... — Давай, — Гай стаскивает рубаху и вдруг замирает от внезапного замешательства. — Да... так лучше. Робин, тоже смутившись, избавляется от своей рубахи и поспешно притягивает Гая к себе. Лучше поскорее обняться, чем просто сидеть рядом полураздетыми. Гай едва слышно не то стонет, не то вздыхает, когда они соприкасаются кожей. Руки его смыкаются вокруг худого тела, и Робин слегка вздрагивает. Волосы спадают ему на лоб, и он отбрасывает их резким движением. Гай вопросительно смотрит в растерянные глаза, на едва заметную царапину над бровью. Взгляд у Робина не такой, как обычно — словно и боится, и хочет чего-то, и желание это сильнее страха. — Что теперь? — шепчет он. — Не знаю... — хочется предложить снять и штаны, но Робин не решается, только краснеет как свекла. — Ляжем, может? Так удобнее будет, да? Гай смущенно улыбается и кивает. Они ложатся в свежее сено, чуть колющее спину и голые руки. Свет закатного солнца пробивается в щели между досками. Гай обнимает Робина за плечи, гладит, уже начиная привыкать к этим по-новому интимным объятиям. — Приятно... — Робин тоже неловко улыбается, проводит ладонью по груди Гая — такая гладкая кожа. — Давай еще... поцелуемся? Он придвигается ближе, зеленые глаза лихорадочно блестят в полумраке. Гай смотрит на руку, что касается его груди. Это тоже вызывает смущение и приятное тепло в животе. — Давай. Гай тянется, чтобы вновь ощутить запах яблок, робко касается губами губ Робина. На крыше сарая хлопает крыльями какая-то птица, где-то в полях кричит козодой, снаружи становится все темнее. Они опять смеются. А потом Робин неумело целует Гая в ответ, нерешительно приоткрывает губы. Что дальше? Коснуться языком... а можно? Или это будет совсем греховно? Гаю приходят в голову примерно те же мысли — и какое-то время они просто глотают дыхание друг друга, приоткрыв рты, не решаясь сделать следующий шаг. Наконец их языки соприкасаются кончиками, образуя общую точку тепла. Это слегка щекотно, вызывает замешательство, но по-своему приятно, и Гай пробует чуть шевелить языком. От прикосновений теплого влажного языка Робину немного смешно, и в то же время в теле появляются странные и незнакомые ощущения. Он решается и чуть-чуть проникает языком в рот Гая. Хоть бы их не хватились дома! Гай что-то мычит в ответ на движение Робина, замирает на миг, а потом шире приоткрывает рот. Кажется, он даже краснеет, но в темноте особо не разглядишь, слышно только их дыхание и легкое причмокивание. Теперь уже Гай делает следующий шаг — проводит языком сбоку, а затем снизу языка Робина. От этого становится щекотно и в животе, будто кто-то касается травинкой, только изнутри. Он пробует одновременно касаться губ и скользить языком по языку Робина. Мелькает мысль, что уже слишком поздно, но хочется продолжить это исследование, тягуче-приятное и наверняка запретное. Кто бы мог подумать, что так приятно, когда кто-то гладит языком твой язык, касается губами губ... Робин осторожно кладет руку на затылок Гая — у него такие чудесные волосы, мягкие, вьющиеся, лучше, чем у любой девчонки. Вот бы отрастил подлиннее, но как об этом попросишь? В паху нарастает непривычное ощущение — тянущее, горячее, заставляющее желать чего-то большего — и Робин, сам не понимая, что делает, прижимается к Гаю крепче, обнаженной грудью к горячей коже, трется чреслами сквозь ткань штанов. Даже если это и грех, все равно так сладко. Гаю не остается ничего другого, кроме как обнять Робина, прижать к себе гибкое тело. Он вздрагивает от соприкосновения их кожи, от гладящих затылок пальцев. Сено колет голые щиколотки, а спина Робина такая горячая... В паху отзывается тянущей сладостью, это пугает и будоражит. Только правильно ли чувствовать такое к юноше, к другу? Гай не успевает разобраться, потому что губы Робина снова прижимаются к его губам — и он проводит ладонями по его спине сверху вниз. Робин тихонько вздыхает от удовольствия, прерывает поцелуй и прячет лицо у Гая на шее, не убирая руки из волос. В штанах непривычно тесно, и сквозь штаны Гая тоже ощущается твердое. Гай, хмурясь, смотрит на него. Глаза Робина в темноте кажутся черными, и все равно ему мерещатся искорки цвета листвы. Робин так жмется к нему, от этого по телу разливается волнующее тепло, которое все усиливается. — Гиз... давай... по принципу товарищеской взаимопомощи, а? — Робин повторяет услышанные слова. — Ты не думай, это не только мы. Я от солдат узнал... Он запоздало спохватывается, что Гай может не так понять его слова о солдатах. А ведь на деле ничего он толком и не узнал, так, подслушал обрывки разговоров. Шея Гая под щекой слегка влажная, и Робин поворачивает голову, касается ее кончиком языка. Это тоже приятно. — От солдат? — недоверчиво переспрашивает Гай, но тут Робин дотрагивается языком до его шеи, и он негромко стонет, чувствуя, как по позвоночнику змеится что-то совсем уж незнакомое и сладостное. — Ты что делаешь? Гай не требует ответа, скорее пытается сориентироваться в новых эмоциях и ощущениях, понять, почему тело тянется к прикосновениям друга, которые стали не такими, как раньше. Конечно, он знает, что происходит между мужчиной и женщиной, но представить, что подобное может быть у них Робином?.. Гай запускает руку в светлые волосы Робина, перебирает, слегка прижимает его голову к себе. Чувствует, как бьется его сердце, чувствует тепло тела, которое кажется таким родным. Может, в этом и правда нет ничего плохого? Хотя если узнают, выпорют так, что живого места не останется, не посмотрят ни на титулы, ни на возраст. — Мне нравится... — Робин еще раз проводит языком по солоноватой от пота шее. — А тебе? Он поднимает голову, вглядывается в лицо Гая. Предложить? Толком непонятно, что делать дальше, и неизвестно, чем все это закончится — но так хочется. И Гай, кажется, не против. Робин, так и не решившись на слова, но решившись на действия, тянется к шнуровке на штанах друга, не отрывая полного надежды и доверия взгляда от его лица. Гай молча кивает, смотрит на Робина почти завороженно. Его пальцы, распутывающие завязки, приносят сладостное чувство, и Гай невольно отрывисто втягивает носом воздух. Он на миг бросает взгляд вниз, но тут же снова смотрит на Робина, поднимает руку, дотрагивается до его пылающей щеки. Зрачки Робина расширяются, заполняя чернотой зелень радужки. Он понимает, что Гай не против: не ругается, не отталкивает. Становится страшно и томительно-сладко, Робин все еще толком не знает, что делать, но не делать не может. Да и ведь он — наследник Хантингтонов! Он уже совсем взрослый и ничего не боится. Даже того, что происходит сейчас. Гай гладит его по щеке, и Робин, смелея, запускает руку другу в штаны. Он делал так уже не раз — но сам с собой. Однажды, давно, ему приснилось, что они с Гаем подрались, и тот прижал его к земле. Проснулся Робин почему-то с восставшей мужской плотью и не сразу понял, как вернуть ее в обычное состояние. Сейчас плоть Гая напряжена почти так же, как бывает во время этих тайных утех его собственная — и ободренный Робин осторожно обхватывает пальцами горячее и твердое. — Так... так хорошо? — робко спрашивает он. Гай приглушенно охает, когда Робин касается его члена — когда он трогает себя сам, это очень приятно, но сейчас все иначе. Иначе, когда тебя касается другой. Тепло плавно разливается по телу, будто затягивает куда-то, заставляет мысли путаться, а ощущения сосредотачиваться только на том, что здесь и сейчас — и уже не слышно, как в лесу за околицей ухает сова, а ветер становится холодней и сильнее. От тела Робина исходит жар и, кажется, если прижаться, то не замерзнешь даже в середине зимы. Порой и раньше, во время шуточных драк, прижимая его к земле, Гай чувствовал, какой тот горячий. И было странно приятно лежать на нем, смотреть в смешливые зеленые глаза, пусть это и длилось какие-то мгновения. — Робин, — отрывисто произносит Гай. — Не нравится? — Робин замирает, но не отстраняется. Он никогда не отступал, не отступит и сейчас. Только если Гай оттолкнет. — Должно быть приятно... а так? — он слегка сжимает пальцы и проводит ладонью от головки к основанию. — Нет, нет, нравится, — поспешно шепчет Гай, словно испугавшись, что Робин уберет руку или обидится, и гладит его по шее, по плечу, сжимает. Потом тянется, быстро прижимается губами к губам Робина, которые почти сразу приоткрываются. В глазах Робина вспыхивает радость, он целует Гая — все еще неумело, но жадно — и снова, уже увереннее, проводит рукой вдоль напряженного члена. — Гиз, а ты бы мог... тоже... потрогать меня? Щеки Робина вспыхивают жарким румянцем, он с мольбой смотрит в затуманенные синие глаза, берет свободную руку Гая и нерешительно тянет к своему паху. У Гая пересохло во рту от волнения и такого непривычного желания, как если бы он очень хотел пить и стеснялся попросить. Но раз Робин сам предлагает... Гай облизывает губы, тут же прикусив их, непослушными пальцами развязывает шнуровку на штанах Робина. Получается не сразу, он нетерпеливо дергает шнурки, и вскоре его пальцы касаются восставшей плоти. Гай замирает, потом пробует гладить так, как обычно гладит себя. Этого их родители совсем не одобрили бы, вот уж точно, запретили бы друг с другом видеться, не говоря про порку — но сейчас эти мысли отходят на второй план. Гаю хочется касаться Робина, нравится чувствовать его горячую гладкую кожу, то, как он вздрагивает, но не отстраняется. Лицо его пылает, даже в темноте видно. — Хорошо... — улыбка Робина становится шире, глаза сияют так, словно ему подарили новый лук. Он придвигается ближе, увереннее водит рукой по члену Гая. Им пока не удается двигаться в одном ритме, но это неважно, главное — возможность касаться друг друга, ощущение горячей руки другого на своей плоти. — Гиз, ты не волнуйся, мы просто никому не скажем. Робин снова целует Гая в губы, водит по ним языком. Тот тихо стонет и ласкает уже смелее, завороженный его взглядом, таким счастливым сейчас. Действительно, будто ему сделали подарок. — Да, — отзывается Гай, размыкает губы, впуская язык Робина, потом пробует так же провести языком по его губам. Он ощущает струящийся жар, будто начинается лихорадка, только сейчас это приятно, хотя мысли так же путаются. Гай наклоняется и легко целует Робина в плечо, касается губами маленькой ямочки. Темная макушка, горьковато пахнущая какими-то травами, оказывается рядом с лицом Робина, он прижимается губами и щекой к мягким завиткам и счастливо вздыхает, продолжая двигать рукой в штанах Гая. Он даже не думал, что бывает так хорошо. Гай трется щекой о его плечо, потом снова целует, понемногу сдвигаясь то вниз по руке, то к ключицам. Одновременно старается ласкать его член, пусть пока и получается вразнобой с остальными действиями. Но Робин такой сладкий, хоть и неподходящее это слово для юноши, такой доверчивый. И это доверие, пожалуй, самое ценное для него. Он утыкается Робину в шею, где под кожей бьется жилка, целует, пробует обхватить ее губами. — Ты яблоками пахнешь, — шепчет Гай, улыбаясь. — И клевером. — А ты полынью, — Робин тоже улыбается Гаю в волосы, гладит свободной рукой его затылок и шею. — Горько, но мне нравится. Очередное движение руки Гая отдается в теле особенно остро, у Робина вырывается тихий стон, и он подается навстречу. Странно, но спустя годы лучше всего Гаю Гисборну вспомнится именно это — как Робин сказал, что он пахнет полынью. Позже он задумается, что, может, уже тогда в нем была какая-то горечь. Но пока он запрокидывает голову, толкается в теплую ладонь Робина, потом обнимает его свободной рукой, смотрит в туманящиеся глаза — неужели это действительно из-за него? Внезапно ему хочется большего, хотя не вполне понятно, чего именно. Он опрокидывает Робина в сено, тело под ним такое горячее... Что-то похожее было, когда родители впервые разрешили ему попробовать вина в честь праздника. Совсем немного, но оно таяло на языке, странно тянуло и чуть щекоталось, согревая в груди, потом ощущалось в животе, в ногах. Казалось, что он стал легче весом, будто внутри что-то перебирало крыльями и могло полететь. Робин вскрикивает — не от испуга, от изумления. Гай выше, тяжелее, и ему нравится чувствовать на себе эту тяжесть. Он ерзает, целует оказавшуюся рядом с лицом шею Гая — там, где она переходит в плечо. — Ги-и-из, — тянет он робко и с надеждой, как в тот раз, когда просил Гая дать ему подержать меч, оставленный уходящим в крестовый поход Роджером с тем, чтобы Гислейн вручила его сыну, когда тому исполнится шестнадцать. — Гиз, давай... совсем разденемся? Робин проводит свободной рукой, дрожащей от волнения, по спине Гая, и еще раз касается губами его шеи. Тот вздрагивает от поцелуя, голова идет кругом. Может, все зависит еще и от того, кто целует? Сено колет локти и колени, а Робину наверняка и спину, но это не страшно, на них и так немало царапин и ссадин. Зато так волшебно чувствовать его под собой, то, как он старается устроиться поудобнее — Гай чуть приподнимается, позволяя это сделать. — Ты правда хочешь? — шепотом и очень серьезно спрашивает Гай. Раньше они раздевались друг перед другом, только когда купались в речке, но это было совсем иначе. Получив поспешный кивок в ответ, словно Робин и сам немного боится соглашаться, Гай еще какое-то время всматривается в его глаза, а потом быстро стягивает с себя штаны. Робин облизывает внезапно пересохшие губы — он сто раз видел Гая обнаженным, но впервые смотрит на него так. Впервые видит восставшей чужую мужскую плоть. Робин густо краснеет и сдергивает собственные штаны. Ему страшно, что Гаю не понравится увиденное, но — бояться? Никогда! Робин раздраженно отпинывает в сторону путающуюся в ногах ткань, откидывается на спину в колкое сено и снова смотрит на Гая с надеждой и доверием. — Гиз. Иди сюда? Гай невольно рассматривает Робина — недолго, но очень внимательно. Потом отводит взгляд. Раньше это не смущало, не вызывало растерянности, и не тянуло жаром внутри, не казалось таким... интимным? Робин — худой и гибкий, но даже сейчас Гай чувствует в нем скрытую силу. Он словно лук, сделанный еще не по руке взрослого — но все равно оружие. И сейчас эта сила доверяет ему, Гаю Гисборну. И Робин такой теплый. Гай в замешательстве раздумывает, как лучше. Потом все же решает лечь на Робина — осторожно, опираясь на локти, опасаясь прижать своим весом слишком сильно. Почему-то в драке или борьбе никогда этого не боялся. Соприкосновение обнаженных тел вызывает горячую волну, и Гай, выдохнув, утыкается в плечо Робина. Потом поднимает голову и смотрит выжидающе. Робин тоже завороженно смотрит на Гая — какой же тот красивый, красивее всех на свете. И не нужны никакие прекрасные девы, о которых рассказывала ему старая нянька. Нужно только это серьезное, чуть хмурое лицо, и синие глаза, и горячее тело. Да почему же он не прижмется теснее? — Гиз... иди ближе... ляг на меня полностью, — словно в бреду бормочет Робин, и тянет Гая к себе. — Д-да, — сбивчиво шепчет Гай, наконец прижимаясь к нему всем телом. Новые ощущения захлестывают, и в паху тянет еще сильнее. Хочется целовать Робина, прикасаться к горячей коже губами — словно приближаешь лицо к костру, в которых по осени сжигают палую листву. Только этот жар другой, ласковый, струящийся, будоражащий, его тянет коснуться снова — хоть и страшно, даже страшнее открытого пламени. Гай целует шею, ключицы, плечи Робина, то крепко прижимаясь губами, то едва касаясь, изучая. Осторожно пробует языком кожу. Она солоноватая и пахнет вереском, сеном. Они оба пропахнут этим сеном. Снаружи совсем темно и уже ощутимо прохладно, мать наверняка накинула шаль, если все еще во дворе — но здесь, с Робином, так тепло. Лежать обнаженными, прижиматься кожей к коже — так ощущения еще острее, еще правильнее в своей неправильности. Робин рвано дышит, запускает пальцы в спутанные черные волосы, гладит Гая по голове. Выгибается, переплетается ногами, пытаясь теснее прижаться ноющим пахом — это неимоверно сладко и чуточку страшно, как всегда, когда делаешь то, что, как точно знаешь, не одобрят другие. Гай чувствует, как возбужден Робин. Его собственная плоть тоже напряжена, как еще ни разу не было. Он легко потирается членом о член Робина. Оба стонут. Гай спускается поцелуями на грудь Робина — неловко, и кровь приливает к щекам, но хочется целовать, не переставая. Гай осторожно проводит пальцем по соску, наблюдая, как он сжимается и твердеет, а друг отзывается на это шумным выдохом и вскриком: — Гиз! Сделай так еще... Робин чуть сильнее тянет Гая за волосы, пригибает его голову к своей груди. Приподнимает бедра, пытается тереться членом — получается неумело, но все равно получается, и от этого так хорошо! У Робина такой взгляд, будто он увидел что-то за пределами сарая, сквозь дощатые стены, сквозь темноту снаружи. И в то же время он смотрит сосредоточенно, словно только Гай может показать это невидимое. Тот снова, уже смелее, проводит пальцем по соску Робина — а потом легко дотрагивается до вершинки губами, целует нежную кожицу вокруг. Робин дышит рвано, часто и неглубоко, словно боясь спугнуть мгновение. Кто его знает, будет ли еще — вот так. «Будет, только нескоро», — шепчет какой-то внутренний голос, и от него по спине пробегает холодок. Робин гладит Гая по волосам, выгибается, пытаясь снова потереться членом. Хочет сказать, что Гай лучше всех, что не надо больше никого, ни друзей, ни... Но это так и не облекается в слова, и Робин снова тихо стонет. А Гай все продолжает его целовать, теперь спускаясь на живот, несмело, но настойчиво исследуя впадину пупка, кожу на ребрах. Проводит пальцами по внутренней стороне бедра, заставив Робина сильнее выгнуться навстречу. К бедру прилипла соломинка, и Гай убирает ее. Будут ли они еще приходить в этот сарай, чтобы вот так же целоваться и долго лежать в сене, изучать друг друга, сплетать дрожащие пальцы? Гаю стыдно за свое желание, но хотелось бы этого. С Робином по-особенному уютно и приятно, как ни с кем. Прежде они иногда засыпали в обнимку, но ничего подобного не происходило, было просто хорошо так лежать, а зимой еще и гораздо теплее, чем одному. Гай поднимает голову и смотрит в запрокинутое лицо друга. — Давай... еще... — Робин, смелея, кладет руки на бедра Гая, снова притягивает его к себе, прижимается пахом к паху, трется членом о член, задыхаясь от удовольствия. «Надо будет как-нибудь повторить, — думает он. — Гай же согласится? Должен согласиться, ему ведь тоже нравится». Гай вздрагивает от движений Робина, начинает и сам тереться об него. Интересно, они смогут так кончить? Может, если тереться долго? Робин под ним такой горячий, податливый. Гай еще не был с женщиной, но почему-то уверен, что с ними это по-другому. — Робин, — тихо зовет Гай, сам не зная, что сказать, просто хочется произнести его имя. Он тихо охает — от рук Робина по спине проходит сладостная волна, сильнее, чем предыдущие. Гай продолжает тереться членом о член Робина, иногда прижимается теснее, и тогда напряженная плоть касается промежности, лаская чувствительную кожу. — Да... да, Гай, так... С губ Робина срывается бессвязное бормотание, он сильнее сжимает ягодицы Гая и приподнимает бедра — прижаться еще теснее, еще крепче. Стать одним целым, хотя бы ненадолго. Наверно, можно еще ближе — но о большем Робин думать не смеет. Удовольствие становится острее, взбирается выше по телу, доходит до горла — как будто входишь в быструю, разлившуюся по весне реку, и она плещется вокруг, бьется о тело. Гай зарывается лицом в шею Робина, тычется губами в горячую кожу, целует, крепче обнимает одной рукой, резче двигает бедрами. — Мы... мы так можем... да? — сбивчиво шепчет он, потом поднимает голову, чтобы заглянуть Робину в лицо. Губы Робина приоткрыты, дыхание сбивается, он смотрит на Гая затуманенными негой глазами, беззащитно, почти ошеломленно. И Гай горячо целует эти губы, касаясь языком языка, рискует скользнуть глубже, ощутить острую кромку зубов. — Да... да, можем, можем... Чувство вседозволенности пьянит, Робин целует Гая в ответ, подается бедрами ему навстречу. Проводит ладонью снизу вверх по спине, снова запутывает пальцы в черных волосах. Сладкое напряжение в теле растет, грозит перелиться через край — еще, еще, уже совсем скоро... еще чуть-чуть... Гай всхлипывает от ласк Робина; сердце заходится от упоения, бьется где-то в горле. Теперь у них есть эта тайна, теперь они смогут ласкать так друг друга время от времени. Ведь смогут? Гай снова и снова трется о Робина — рвано, задыхаясь, — бормочет какие-то нежности, которые совсем не пристало говорить другу, да и, наверное, вообще парню, целует лицо, чувствует, как Робин одной рукой сгребает пучок сена и сжимает. — Я... Гай, я скоро... мы скоро, да? — Робин не соображает, что говорит, ему просто хорошо, очень хорошо. Он приподнимается навстречу Гаю, чтобы прижаться еще теснее, целует его в ответ, ловит губами губы. И чувствует себя счастливым как никогда. — Да... да, мы скоро... вместе... с тобой вместе... — вторит ему Гай, тоже почти бессвязно. Он сгребает Робина в объятия, вжимает его в мягкое, чуть покалывающее сено. — Вместе... мы всегда вместе... — эхом откликается Робин. Еще несколько лихорадочных движений — и острое наслаждение прошивает его раскаленной иглой, семя выплескивается им на животы. Робина снова охватывает смущение, он прячет лицо на плече Гая. По телу Гая проходит дрожь, он тихо вскрикивает, изливаясь на Робина, прижав его к себе, голого, горячего и влажного, тоже вздрагивающего, цепляющегося за его плечи. Оба тяжело дышат, словно долго бежали. — Как хорошо, — одними губами произносит Робин, прядь волос Гая щекочет ему губы. Они лежат друг на друге, обнаженные и перепачканные семенем, но почему-то случившееся не кажется греховным. — Гиз... мы еще повторим это... как-нибудь? Гай мычит что-то неразборчивое, потом поднимает голову, смотрит на Робина так, будто увидел в нем что-то и новое, и до боли родное. — Повторим. Робин... Ты ведь тоже хочешь, да? — спрашивает он с жаждой согласия. — Это лучше, чем вино, что ты стащил. Лучше любого вина. Мне... мне понравилось с тобой... — И мне с тобой... тоже лучше вина, — со счастливой улыбкой отвечает Робин, проводит подрагивающей ладонью по щеке Гая. Затем чуть приподнимается, дотягивается губами до губ Гая и целует его коротко и неглубоко. — А сейчас, наверно, одеться надо и домой, пока не хватились. Гай отвечает на поцелуй — снова пьянея от вкуса и теплоты губ Робина. Кивает, нехотя перекатывается на спину, пытается нашарить в сене свою одежду, натыкается на рубаху Робина и протягивает ее ему. — Да, пора уже, а то опять мать сердиться будет. Да и отец твой тоже. — Ага, — соглашается Робин, наскоро обтирается пучком сена и начинает поспешно одеваться. Губы все еще хранят вкус поцелуев Гая, а тело, кажется, до сих пор чувствует соприкосновение с его горячей кожей. Робин думает о том, что случившееся сегодня — тайное, запретное, то, что должно остаться только между ними двумя — они еще повторят, и не раз. И от этой мысли снова улыбается. Они выходят из сарая, и Гай не может удержаться, оглядывается на приоткрытую дверь, вдыхает запах сена, что еще хранит их тепло. Может, это место станет их пристанищем для?.. Он неловко кашляет и спешит вслед за Робином, стараясь по дороге стряхнуть с себя ощущение блаженства, чтобы мать ничего не заметила. Впрочем, если и заметит, всегда можно что-то придумать. Про тех же крестьянских девиц. Он догоняет Робина, ловит его руку и коротко сжимает, прежде чем отпустить. Робин на миг переплетает пальцы с его пальцами — давая обещание. Бросает на Гая быстрый взгляд и тут же отводит глаза, пряча смущенную улыбку. Они еще придут сюда. Придут, чтобы... Робин смотрит на темное небо и ускоряет шаг, чтобы поспевать за Гаем. Они не знают, что через несколько дней из Палестины вернется Роджер Гисборн, и все изменится. Для всех — и для них двоих.