everything you touch surely dies ;

Холодный ветер не спеша бьётся в окно, глубокая ночь уже накрыла небольшой город толстым одеялом. Совсем недавно наступил март — период изменений и обновлений. Джису не спит, потому что его голова слишком плотно заполнена разными мыслями, что явно ново для него, так как обычно он очень серьёзно относится к своему здоровью и сну, не позволяя себе ложиться позднее полуночи. Но парень совсем не рад таким 'обновлениям'. Несмотря на то, что ему вставать на учебу буквально через три часа, Джису смотрит в потолок, его глаза просто не могут сомкнуться. Он запутался и не мог распутаться уже целую неделю: ровно с того момента, как начался март; с того момента, когда он в последний раз видел Сокмина и вообще общался с ним. Последние слова, что он сказал Джису, безостановочно прокручивались в голове последнего. «Научись, пожалуйста, хоть иногда приглядываться к тому, что происходит вокруг тебя. Даже если не сейчас, то со временем, попытайся открыться людям. Ты не видишь элементарных вещей, хён. Всё, к чему ты прикасаешься, погибает» А потом Сокмин уехал, как он сказал, 'в далёкий-далёкий университет', даже не обещая вернуться. Даже не улыбнувшись напоследок своей замечательной улыбкой с ровными зубами. Даже не обняв своего любимого хёна. Он не писал и не звонил Джису. Сокмин будто бы просто исчез из его жизни. Джису боялся всего происходящего. Всю эту неделю он жил в страхе и копался в себе, лопатами разума разгребая весь хлам и грязь, чтобы найти что-то необходимое. Он понял одно и, наверное, самое важное: он никогда не подпускал людей к себе слишком близко, опасаясь плохих последствий; опасаясь того, что дальше будет неимоверно больно. У Джису было очень мало друзей, да и те не могли с уверенностью сказать, что они по-настоящему знают его. Сокмин был тем, кто смог подобраться к его внутренним стенам ближе всех; тем, с кем он проводил больше всего времени. Но Джису осознал, что он закрывался даже от Сокмина, что случалось рефлекторно, по привычке, без особых на то оснований. «Всё, к чему ты прикасаешься, погибает» опять отчётливо прозвучало у него в голове в тысячный раз, и Джису понял, что да, это правда. Он ломал Сокмина, не замечая этого. Он не придавал особого значения своим словам и действиям, сказанным и сделанным в сторону своего чуть ли не единственного друга. Прокрутив в голове многие их совместные минуты, часы и дни, Джису захотелось ударить себя по голове чем-то очень тяжёлым, потому что он устал плакать, устал осознавать всю никчёмность своего поведения. Джису привык жить закрыто от всех, изолированно внутренне и внешне от мира, не давая никому узнать истинного себя. Но затем в его жизни появилось нечто необъяснимое по имени Ли Сокмин — лучик солнца, который готов был осветить своей яркой улыбкой чуть ли не всю вселенную. Сокмин, который всегда готовил школьный обед не только себе, но и Джису, своему другу из класса постарше. Он ежедневно с гордостью вручал Джошуа прозрачный контейнер с вкусной едой, потому что начал замечать, что тот совсем не ест в школе. Джису поначалу не понимал, что происходит и почему о нём так заботятся, но с опаской брал из рук контейнер, каждый день уплетая за обе щёки вкусные блюда, приготовленные Сокмином. Сокмин, который постоянно ругал Джису за то, что тот ходит без шапки в минусовую погоду. Сокмин, который дарил Джису маленькие подарки просто так, объясняя это своим хорошим настроением. Сокмин, который чуть ли не на каждом углу готов был кричать и на каждой стене писать 'Я люблю Хон Джису'. Но у каждого человека есть свои лимиты терпения. И Джису понял это слишком поздно, в три ночи думая о своём прошлом и плача в подушку. Он не относился ко всему этому так, как должен был. Джису всегда либо просто молчал, либо говорил слишком мало. Он не видел отчаянных попыток Сокмина, который всего лишь пытался показать свою заботу. Сейчас Джису кажется, что он был слишком груб, когда не считал нужным сразу же отвечать на звонки и сообщения Сокмина, думая, что тот поймет. Джису часто предпочитал свои дела другу, не считая даже нужным объясниться, почему он двое суток не был на связи. А Сокмин убил все свои нервные клетки, пытаясь понять, что же он делает не так, что же он такого упускает из виду уже почти два года. Джису не считал своё поведение каким-то особым и выделяющимся, так как он вёл так себя с большинством людей. Но он не учёл одну мелочь, которая заключалась в том, что никто из этого большинства людей не относился к нему так, как это делал Сокмин. Никто раньше не ставил его интересы и желания выше своих; никто раньше не платил за него в кофейне просто так; никто раньше даже не звал его на ночевки.

***

Два года. Целых два года Сокмин терпел холодное отношение к себе и думал, что скоро и на его стороне наступит оттепель. Верил до последнего, но этого так и не случилось. Джису всё ещё был похож на маленькую бусинку снаружи и на гигантский никак не тающий айсберг внутри, а руки Сокмина начинали медленно опускаться. При каждом взгляде на Джису до последнего он хотел охранять его и вечно заботиться, целовать в макушку, держать за холодные руки, надеясь, что он сможет согреть Джошуа изнутри и снаружи. Сокмин всего лишь хотел быть нужным и полезным, но все его многочисленные попытки так и не увенчались особым успехом. Он закончил школу и сдал все экзамены, в секрете от всех друзей, и Джису в том числе, подав документы в Сеульский университет. Сокмин был талантливым и умным парнем, поэтому приёмная комиссия, даже до конца не просмотрев его дело, дала ему согласие на поступление. Ему просто нужно было уехать для своего же блага. Сокмину жизненно необходимо было начать новую жизнь в новом месте и с новыми людьми. За неделю до предполагаемого переезда он уселся на своём мягком диване и начал просматривать фотографии Джису на своём телефоне, которые он частенько делал в секрете от своего хёна. Вот Джису увлеченно что-то читает, сидя на лавочке в школьном коридоре. А вот Джису с гитарой на спине и зонтиком в руках направляется домой. Зонтик тогда, кстати, дал ему Сокмин, соврав, что у него впереди ещё два урока, а дождь к тому времени уже должен закончиться. В тот день целый день шёл ливень, а Сокмин ничуть не пожалел о содеянном, шагая по огромным лужам и улыбаясь во все зубы. Он слишком любил делать приятности для Джису, даже не получая никакой отдачи, кроме коротких 'спасибо'. Но, как было сказано выше, Сокмин не мог жить так больше. Каждая ночь сопровождалась его глухими рыданиями и непониманием себя. Он знал, что достоин большего. Он всё твёрдо решил. За день до отъезда он появился в дверях Джису, весь серьёзный и без единого намёка на лучезарную улыбку. — Хён, я уеду завтра. Далеко уеду, — он глядел прямо в глаза Джису, будто бы пытаясь найти хоть что-то, что может остановить его. Но он не отыскал там ничего, кроме усталости и безразличия, — хён. Пожалуйста... Научись, пожалуйста, хоть иногда приглядываться к тому, что происходит вокруг тебя. Даже если не сейчас, то со временем, попытайся открыться людям. Ты не видишь элементарных вещей, хён. Всё, к чему ты прикасаешься, погибает. И всё. Он ушёл, не обняв в последний раз того, кто, кажется, был для него целым миром на протяжении двух лет. Сокмин даже не посмотрел на реакцию Джису, стремительно ускоряя свой шаг по лестнице. Слёзы лились из его красивых и уставших глаз, не желая прекращаться ни на секунду. Сокмин не мог никогда и ни в чём винить Джису. Он просто надеялся, что когда-то станет тем особенным, кому сможет доверять этот загадочный хён. Видимо, не получилось.

***

— Я дурак, дурак, дурак, неисправимый дурак, — шептал Джису, весь в слезах, лёжа уже на полу рядом с осколками от стакана, который он разбил, пытаясь налить себе воды и выпить успокоительное. Руки жутко тряслись, глаза были ужасно красные, а внутренности будто просились наружу. Джису смотрел в сторону своего телефона, спокойно лежащего на прикроватной тумбочке, и не знал, что ему теперь делать. За эту ночь его ударило столько эмоций, сколько не могло за два года. Его жутко тошнило от самого себя. Он открыл окно, пропуская уж слишком холодный мартовский воздух внутрь квартиры, глубоко его вдыхая. Но надышаться Джису никак не мог, как бы сильно ни старался. Этой ужасной и меняющей совершенно всё его мировоззрение ночью Джису понял, что пока он просто пытался защититься, поставив себе чёткое правило не впускать никого в свою жизнь, даже если очень хотелось, он не подумал об одном. Он упустил то, что он сделал плохо человеку, который всегда делал ему лишь только хорошее. Раньше Джису не задумывался о том, что поступает неправильно: Сокмин всё равно всегда поддерживал его. Он начал принимать присутствие Сокмина в своей жизни как должное, не отплачивая ему ничем со своей стороны. Сейчас он жутко ненавидел себя и царапал свои худые бёдра в истерике из-за своей ничтожности. Он упустил то, что скорее всего не встретится больше в его жизни. Он упустил самого тёплого человека, которого только можно было себе представить. Царапины на бёдрах начинали жутко жечь и причинять отвратительные покалывающие чувства. Но не такие отвратительные, которые испытывал Джошуа к своей же персоне. Сейчас ему предстояло сделать довольно сложный выбор: жить как волк-одиночка или попытаться что-то исправить. Первый вариант был настолько лёгким, так как парню не предстояло что-то делать, нужно было просто продолжать жить этой ужасной жизнью, в которой он будет отвергать буквально всё и всех. Но в его голове в тысячный раз за последние часов пять возникла та самая лучезарная улыбка, будто поддерживая его из прошлого, говоря 'Давай. Ты сможешь изменить всё, что захочешь изменить. Просто попытайся. Сделай в своих несокрушимых стенах хотя бы маленькую дырочку, чтобы нужные люди увидели весь твой свет и все твои прелести'. Джису ещё раз кинул потерянный и пустой взгляд опухших глаз в сторону телефона и буквально подполз к тумбочке, не в силах подойти из-за ватных ног. Трясущимися руками он взял смартфон и раза с пятого разблокировал его. Джису. Никогда. Никому. Не. Писал. Первым. — Я должен. Я должен хотя бы попытаться... Извиниться... — буквально всхлипывал парень, быстрыми движениями пальцев вытирая слёзы с экрана, — он не заслужил всего этого, это я дурак. Дурак, дурак, дурак, дурак... Джису открыл какаоток и всё теми же дрожащими руками нашёл диалог с Сокмином. Он перечитал последние сообщения двухнедельной давности: Сокмин: — хён, у тебя всё хорошо с университетом? ты же сдал сессию и был допущен к следующему курсу?? Сокмин: — ты занят, да? Сокмин: — ты не исправим... я же волнуюсь ㅠㅠ Джису опять чуть не вырвало от ненависти к себе, так он перечитал свой ответ на те сообщения: Джису: — да. допущен. И всё. Так было всегда — короткие сухие фразы, которые давно уже оттолкнули любого уважающего себя собеседника. Но явно не Сокмина, который после этого прислал пять стикеров с счастливым Райаном. На этом и был закончен их диалог. Джису, не сомневаясь ни на секунду, нажал на кнопку 'Удалить всё содержимое диалога'. Он попросит прощения. Он сделает всё, как нужно. С чистого листа. Пальцы будто сами написали заветное 'Сокмин~а...' и... отправили. Джису никогда никому не писал первым. До этой ночи. Он взглянул на часы. 5:36. Сна ни в одном глазу, Джису всё ещё сидит посреди осколков и сверлит стеклянным взглядом телефон в своей правой руке. Бёдра всё ещё жжёт от царапин, но он даже не думает обработать раны. Всё потом. 5:53. Сообщение отмечено прочитанным. Джису чуть ли не вскакивает от неожиданности, когда телефон начинает звонить в следующую же секунду. 'Ли Сокмин' Джису успевает уронить телефон и мгновенно поднять его. Впрочем, выхода нет. 'Принять вызов' Молчание. Пять секунд. Десять. Джису слышит тихий всхлип и хочет кричать. Но вдруг из телефона начинает доноситься тихий и мягкий голос. — Шуа-хён? Ты... Зачем... Ты звонишь мне? Джису не выдерживает: его голос жутко срывается, руки продолжают дрожать, а в глазах темнеет уже пару часов. — Это я. Я виноват... Я... Сокмин, я не видел... Я не хотел замечать всего этого, я просто, я... — его речь становится всё менее внятной с каждым произнесённым словом, — прости. Пожалуйста, прости меня. Прости, прости, прости, прости. Я дурак, я просто... Я просто дурак... Ты старался, а я... — Сделай глубокий вдох и медленно выдохни, — всё, что сказал Сокмин. Джису поступил так, как ему сказал голос на противоположной стороне трубки. — Дыши, слышишь? — опять заговорил Сокмин очень мягко и тихо. — Джису-хён, ты слышишь? — Да, — Джошуа немного успокоился, услышав заветный голос опять, — Сокмин. Прости за всё, я... Я ужасный, неправильный, я ничего не могу, прости за то, что вообще появился в твоей жизни и заставил пройти через всё это. Мне правда жаль. Правда жаль. Жаль, мне жаль, — он не прекращал повторять это слово, опять чувствуя приближающийся приступ истерики. — Я же сказал тебе дышать, — повторил голос, — Шуа-хён. Шуа-хён, ты не ужасный и не неправильный, слушаешь меня? Ты просто... немного запутался? Пожалуйста, дыши. Всё хорошо. — Ничего хорошего, — всхлипы Джису становились похожи на скулёж маленького замершего котёнка, — я уже потерял всё, что можно было. Я потерял... тебя? Ты единственный, кто так заботился обо мне, а я просто... Никак не реагировал, понимаешь? Я такой ужасный, ужасный, ужасный. — Почему ты не спишь, хён? — Сокмин заговорил ещё тише, пытаясь отвлечь своего собеседника от волны ужасных мыслей. — Я не могу больше спать, я не прекращаю думать о тебе ни на секунду, — уже спокойнее проговорил Джошуа, — ты... — Тебе нужно выспаться. Прямо сейчас. Я никуда не денусь. Пожалуйста, давай поговорим позже, тебе нужно спать, сейчас ты не соображаешь, хён. Мы можем созвониться днём. — Я не засну, пока все не решится, слышишь? — Паника Джису снова начинала нарастать. — Я идиот. Я полнейший идиот, понимаешь? Сокмин молчал. — Пожалуйста, прости меня. Я не смогу дальше жить, зная, что я буквально испортил тебе всё. Ты... Ты даже уехал. Из-за меня, да? Согласен. Я бы не выдержал себя тоже, — нервно усмехнулся Джошуа, — я надеюсь, там нет таких, как я. Ты же нашёл себе друзей? Из противоположной стороны трубки теперь доносилось не молчание, а тихие всхлипы. — Нет. Не нашёл и не найду. Я скучаю. Я сумасшедший. Я скучаю, понимаешь? — Сокмин начал повышать голос. — Я скучаю по твоей редкой улыбке и по всему тебе. Ты не особо подавал мне какие-то знаки внимания, а я всё равно скучаю. Я слетел с катушек. Ты не представляешь, как я хочу тебя обнять и сказать, что я всё прощу. Я всё прощу, но пожалуйста, откройся мне. Пожалуйста, говори со мной, — громко всхлипывал он. — Я так хотел стать к тебе ближе, я так сильно пытался. Я так скучаю. Джису будто парализовало. Он сидел неподвижно и слушал рыдания Сокмина, совсем не зная, что делать. Он довёл самого светлого человека до вот такого. Джису не ценил того, что имел. Всё могло бы обойтись и без этого, если бы он вёл себя получше. Они проговорили до семи утра, забив на учёбу и вообще на всё. Последние полчаса разговора состояли из историй Сокмина про Джису, который рассказывал о том, как он тайно наблюдал за ним в парке каждую субботу; о том, что он всегда еле сдерживал себя от того, чтобы просто подойди к Джису и обнять. Джису, кажется, вылил все свои слёзы за двадцать лет. Он бы не смог сосчитать, сколько раз он сказал 'прости' за этот слишком долгий час. Он переступил свои лимиты, а весь мир внезапно перевернулся на сто восемьдесят. Сокмин сказал, что он простил.