Насилие

Кейси давно перестала верить в Бога, и на то у нее было достаточно причин. Или, если точнее, всего одна, тащившая за собой локомотив более мелких и незначительных поводов не позволять себе полагаться на доброго дедушку, наблюдающего за ней с лазурной выси. Справедливого и несуществующего старика, которому она должна была, сложив маленькие ладошки в молитве, поверять свои страхи и надежды, которые он никогда не слышал и никогда не исполнял. Ради которого фальшивый дядя Джон каждое фальшивое воскресенье водил ее, Кейси, в фальшивую церковь, после посещения которой происходило то, что вряд ли можно было назвать театральным представлением или одной из игр, которые перестали быть просто играми после ее двенадцатилетия. Она знала, что ее мать была верующей. Еще она знала, что эта вера не помогла ей выжить в одной из тех автомобильных аварий, которых в США ежегодно насчитывали порядка тридцати или сорока тысяч. И она знала, что религия была последним, что могло помочь трем подросткам выбраться из обустроенного в подвале номера отеля, поэтому когда Марша начала шептать остановившую ее слезы молитву, Кейси лишь нахмурилась. Она следила за Клэр, за ее быстрыми шагами, мерившими длину комнаты от кровати до кровати и от двери до двери, чертившей на полу маленькие, расходившиеся вширь круги невидимых следов. Она больше не боялась, только злилась и была похожа на загнанную в клетку львицу, которая, к тому же, создавала много шума, который постоянно мешал Кейси вслушиваться в свои воспоминания и возможные шаги за дверью. Почему-то она всегда боялась, что ее застанут врасплох. С возвращения Марши прошел час или два. С момента их нахождения здесь — не больше пяти часов. Триста минут или восемнадцать тысяч секунд. От напряженной скуки в голову Кейси лезли глупые мысли. И сейчас она снова выловила среди них самый важный и пугающий до сухости в горле вопрос: для чего этот человек собрал их здесь? Изнасиловать? Убить? Или просто составить себе компанию? Когда Кейси слышит за дверью размеренные шаги, она почти молится на последний вариант. Сжимает в кулаке сбившееся покрывало и не сводит глаз с куска древесины, который вот-вот отопрется. Страх, словно парализующий яд, сводит мышцы, расширяет зрачки и вызывает у Кейси желание спрятаться. Но прятаться ей негде. Когда Дэнис приближается к комнате, он едва осознает, для чего он это делает. Просто механически подходит к двери, отпирает ее и входит внутрь. Долго стоит в проеме и наблюдает, как начинает трястись блондинка, сидящая рядом со спящей в одном белье девушкой, и как глаза брюнетки слева становятся похожими на две зеркальные лужицы. — Вы не хотите есть или пить? — озвучивает он первый попавшийся вопрос и замечает синхронное вздрагивание двух тел, которое бьет неконтролируемым раздражением по его собственному и чуть расширяет ноздри при вдохе. Синхронное мотание голов вправо-влево служит для него ответом. — Тогда со... — Я хочу пить, — прерывает его та, что слева. Темноволосая, с глазами большими и влажными, как у попавшего в ловушку олененка. Ему нравятся эти глаза, но ее страх по-прежнему раздражает. Он хочет, чтобы они все перестали его бояться. — Тогда пошли, — отрывисто произносит Дэнис и ловит взглядом участившееся дыхание девушки и нетвердую походку, которая доводит ее до двери. Дэнис даже открывает рот, чтобы сказать что-то вроде «не бойся», но у него не поворачивается язык, и он просто закрывает дверь, не трудясь ее запереть: Дэнис знает, что замок входной двери насчитывает два поворота ключом, который лежит в кармане его брюк. Дэнис мало разговаривает и сдержано себя ведет. Он не умеет быть таким же приветливым и хозяйственным, как Патриция, свет которой он крал все эти часы. Даже не крал — отбирал. Так же, как этот свет, Дэнис хотел бы сейчас отобрать у сидящей за столом девочки рубашку, но вместо этого он наливает из чайника остывшую воду и протягивает полный до краев стакан ей в руки, слегка задевая тонкие холодные пальцы. У него в голове снова слишком много неправильных мыслей, и он еще раз моет руки, чтобы их подавить. Стекло в руках Кейси мелко дрожит, и жидкость, выплескиваясь, стекает по ее стенкам. Она знает, что последнее, чего она хочет — разозлить этого мужчину, и пытается успокоиться. Прикрыться напускным равнодушием, затолкнуть ужас в самый дальний уголок сознания, куда-то за грань души, чтобы он больше не плясал в ее глазах. И вот руки Кейси, мокрые от пролившейся из стакана воды, уже не дрожат. Она вытирает их о края рубашки и считает до пяти, десяти и двенадцати, а на тринадцатый счет чувствует недовольный взгляд мужчины, прикованный к мокрым краям ее одежды и прозрачному кругу на столе. — Сними рубашку, она вся мокрая, разве ты не видишь? — он будто ненадолго выходит из-за ширмы своего спокойствия, и волнение рябью проходит по его лицу. Оно словно немного оживляется, и черты становятся мягче и человечней, но это быстро проходит, и невидимая маска вновь налипает на свое место. Кейси видит требовательно протянутую руку и ее судорожное движение вперед, напоминающее о том, что каждая лишняя секунда ожидания может ей дорого обойтись. Кейси не сопротивляется — не привыкла сопротивляться. Она снимает рубашку и отдает ее мужчине, который по-прежнему не сводит с нее глаз. Он убирает одежду в какой-то ящик, а сам садится напротив Кейси и пристально смотрит на нее. Дэнису хочется узнать ее имя, а Кейси — снять с него очки и убедиться в реальности двух льдинок за их затертым до блеска стеклом. Только один из них выполняет своей желание. — Как тебя зовут? — спрашивает Дэнис и отклоняется назад, выпрямляя сгорбленную до этого спину. — Кейси. — Ты утолила жажду, Кейси? — произносит он все тем же сухим механическим голосом, и они оба смотрят на нетронутый стакан с водой. — Да, — не слыша своего голоса и смаргивая слезы, отвечает девушка. Кейси почему-то уверена, что, не попроси она воды, ей пришлось бы вернуться в комнату в том же виде, в каком несколько часов назад туда вошла Марша.

***

Сквозь щель шкафа можно было увидеть кусочек кресла, кусочек шкафа, кусочек двери и целое зеркало, в котором между двух неплотно закрытых створок блестел маленький карий глаз. Его обладательнице было душно в этой деревянной коробке, но вместе с тем она казалась ей в разы безопаснее, чем ее собственная комната, в которой ее неизменно находили и наказывали. За что — Кейси не знала. Она сидела в дальнем левом углу, пытаясь вспомнить, когда эти видневшиеся в узкий зазор стены были для нее роднее запахов и звуков дубовой рощи, и не могла этого сделать. Только делала вдох через нос, а выдох — через рот и прижимала ладонь к губам, когда слышала смутные шорохи. — Кейси, где же ты, детка! — топот ног по лестнице заставил ее вжаться в стенку шкафа и до скрипа стиснуть зубы, чтобы не заплакать. — Ну же, выходи, малыш. Кейси! Кейси считает до пяти, повторяя в уме глупую детскую считалочку, которой она, играя с отцом в прятки, отмеряла медленно тянувшееся время. Сейчас оно неслось до тошноты быстро. Сейчас Кейси отдала бы все, чтобы этот ласковый голос принадлежал отцу. — Кейси, ты здесь? Шаги замирают в соседней комнате и прячущейся в шкафу девочке кажется, что она может перевести дыхание. Но она этого не делает, потому что полоска света, проникавшая между створок, исчезает. Она закрыта высокой и широкой фигурой, стоящей в полушаге от ее, Кейси, укрытия. — Ах, вот ты где, Кейси... — Кейси... Кейси!... Голос из воспоминания и шепот слились в один звук, и Кейси вынырнула из недолгого кошмара. В открывшемся мире все было перевернутым: и направленный на нее испуганный взгляд Клэр, и высунувшиеся из-под одеяла и спущенные на пол босые ноги Марши, и человек в желто-синем спортивном костюме, сидевший прямо на полу, в проеме открытой двери, и заставивший Кейси резко подняться на кровати. — Привет, я Хедвиг. У меня красные носки, — он шепелявит, глупо и жутко улыбается, смотрит на них веселым взглядом и выглядит точно так же, как похитивший их мужчина. От всего этого и от сказанных им слов о том, что кто-то должен за ними прийти, по спине Кейси бегут мурашки, и ей с трудом удается подавить дрожь в голосе, чтобы узнать, сколько Хедвигу лет. — Девять. А еще он, Хедвиг, та женщина и тот мужчина — это совершенно разные люди. И с каждым новым вопросом Кейси становится все холодней. Она слышала про раздвоение личности, но не знала, что расщепиться можно и на большее количество частей. Не знала и не хотела знать: единственным, что пульсировало в голове Кейси, было желание выбраться отсюда. Поэтому когда темноволосая девочка просит Хедвига о помощи, он пугается и начинает сбивчиво оправдываться. Замолкает. Ему нравится та, что разговаривает с ним, но еще больше — та, что сидит на кровати и прикрывается одеялом. Зачем она эта делает? И хотя Хедвигу нравятся брюнетки, а среди трех девушек сидит блондинка, они все равно красивее, чем те две, что были в прошлый раз. И ему, как и в прошлый раз, нельзя к ним подходить. — Пока, — он резко вскакивает, когда мысли обрываются на лице отраженного в зеркале Дэниса и раздраженном голосе Патриции, который он обязательно услышит, если они узнают, что он опять украл свет. — Подожди! — голос у Кейси срывается и выходит громче, чем нужно. И хотя в глазах стоят слезы, а в горле — тугой, мешающий говорить ком, ей удается сказать то, что до смерти пугает маленького мальчика, живущего в теле тридцатилетнего мужчины. Кейси говорит много лишнего и давит все больнее. Ей жалко Хедвига, но себя ей жаль еще больше, и поэтому она не прекращает запугивание даже когда по лицу Хедвига начинают течь слезы. Он хнычет, говорит что-то, и Кейси жадно ловит каждое слово, зная, что это — ее единственный ключ к спасению. Наконец, она его находит. — Мы еле-еле сделали дом безопасным, чтобы соседи не мешали, отсюда нельзя уходить, — быстро вскакивая и в испуге пятясь к двери, говорит Хедвиг, шмыгая носом и вытирая уже высохшие слезы. — Мне надо высморкаться. Хедвиг выбегает наружу, захлопывает за собой дверь и как можно быстрее бежит в свою комнату, потому что боится, что скоро вернутся Патриция и Дэнис, которые обязательно его наругают. В голове у Хедвига много вопросов и запутанных страхов, которые шевелятся в нем ядовитыми змеями, чье гнездо так неосторожно расшевелила эта девочка. Ему хочется спрятаться от них под одеялом, но вместо этого он вспоминает, что оставил дверь незакрытой и быстро возвращается назад, со свойственной детям забывчивостью выкидывая из головы всех шипящих гадов. Ему снова хочется поговорить с той девочкой и посмотреть на двух других. Напугать их в отместку. Хедвиг хочет успеть сделать это до того, как закончится его суперсила. Чем ближе он оказывается к комнате, тем явственнее ему слышатся шорохи, мягкий скрежет и сдавленный панический шепот. Они там играют? Без него? — Эй, а что вы там делаете? — Хедвиг хочет войти, но дверь не поддается даже тогда, когда он нажимает на нее со всей имеющейся у него силы. — Впустите меня, пожалуйста! Нет, ну правда, можно войти? Он толкает сильнее и задыхается от возмущения: почему он не может быть таким же сильным, как Дэнис, чтобы выломать эту дверь и надавать им тумаков за то, что они его не слушаются? За то, что они оставляют его одного? — Честно, это уже не смешно! — в голосе мальчика звенят обида и злость, заставляющая его все сильнее толкать дверь и сыпать угрозы в адрес тех, кто так упорно сдерживает его слабые попытки пробиться внутрь. Через секунду он слышит, как что-то с громким стуком бьется об пол, и замирает от испуга. Хедвиг сдается. А Дэнис понимает, что они оторвали решетку вентиляции. В нем кипит злость на нарушившего правила Хедвига, на обманувших его пленниц и на самого себя: за то, что потерял контроль. Уступил его какому-то избалованному и капризному мальчишке. Он уходит в соседнюю комнату, срывает с себя отвратительно-мешковатый и мятый спортивный костюм, как можно скорее натягивает брюки с рубашкой и, не застегивая ни одной пуговицы, слишком быстро, сдерживая нарастающее в груди рычание, подходит к комнате, замедляя последние шаги. Одолеть двух слабых подростков не составляет ни малейшей сложности — Дэнис мог бы справиться и с пятью взрослыми мужчинами, что уж говорить о девчонках. Он едва надавливает плечом на дверь, не замечая отчаянное и слабеющее с каждым мгновением сопротивление изнутри, и освобождает достаточно места, чтобы оказаться в комнате и понять, что на усеянном хлопьями изодранного гипсокартона полу стоят лишь две девушки из трех. Дэнис часто дышит и пытается взять себя в руки. Который уже раз? Он весь натянут до предела, как струна, которая вот-вот лопнет. И ему самому становится страшно при мысли о том, что сможет произойти, когда тугой сгусток напряжения прожжет в нем дыру и вырвется наружу. Ему незачем лезть в вентиляцию следом за блондинкой: он прекрасно знает, куда ведут все ее ходы и где можно будет спрятаться. И хотя внутри Дэниса вот-вот что-то надорвется, он не позволяет своему волнению отразиться на движениях и словах. Он молчит, смотрит привычным тяжелым взглядом на жмущихся в углу девушек, разворачивается и уходит, запирая за собой дверь: Дэнису больше не нужны неудобства. Он ступает мягко, шаг все так же размерен, только дыхание никак не хочет приходить в норму, а уколы тревоги становятся все больней. Что, если она действительно сбежит? Дэнис нарушает все законы логики, подчиняясь этому вопросу, и слегка ускоряет шаг, выкрикивая в полумрак коридора гулкое «стой». Где-то за поворотом ему чудится легкий топот бегущих ног и картинка слегка смазывается: Дэнис идет значительно быстрее, чем обычно. Когда он проходит мимо железного ряда старых шкафчиков, которые когда-то давно, до свержения Барри, позволяли личностям обозначить границы своего личного пространства, ему чудится захлебывающееся дыхание. Не чудится — явственно слышится. Заглядывая в прорези в верхней части дверцы и едва различая в полумраке пятно лица и волос, он убеждается, что это не галлюцинации. — Я уж было подумал, что ты сбежала, — облегчение в голосе мешается с остатками панической тревоги, которая едва ощутимым покалыванием оседает на кончиках пальцев. Дэнис убеждает беглянку выйти. Он отходит от кабинки на полтора шага, переводит дыхание и застегивает рубашку, которая все это время болталась как попало и ужасно его нервировала. Дэнис и не представлял, как сильна была его паника все это время, когда успех предприятия зависел от какой-то глупой и безрассудной девчонки, возомнившей себя умнее их. Умнее его. Дэниса снова пробирает злость и осаждают дурные мысли, которые Патриция больше не в силах контролировать. Когда блондинка выходит, Дэнису сразу бросается в глаза грязь на ее кофте, которая вызывает ужасный зуд в затылке и не дает спокойно думать. Только Дэнис не уверен, что на самом деле путает его мысли: пыльные разводы на ставшем серым свитере или изгибы груди, которые этот свитер пытался скрыть. Он приказывает ей его снять и даже не объясняет зачем — впервые чувствует, что эта девочка не гость, как все время твердила Патриция, а пленница, находящаяся в полной его власти. Власти, которая растворяется в раздражении, навязчивых, почти утопленных в мыльной воде мыслях и злости на то, что его спокойствие было нарушено. — Я хотел быть хорошим. — Струна лопнула.