Еще один шанс

— Я убью его. Она стояла в лунном свете, наблюдая за моей реакцией. Лицо ангела с разумом чудовища. Я не мог поверить своим ушам, пока она беззаботно продолжила рассказывать, с каким наслаждением она убила бы его, как она хотела забрать у него всю его силу наравне с жизнью. Но она не могла быть серьезной; не могла. Когда моя дочь превратилась в это? Не отводя взгляда от Лестата, я не жалел на нее ничего более, чем мимолетного взора? Мы оба, если на то пошло? Она была нашей дочерью, пешкой в наших бесконечных играх, но теперь я смотрел на нее другими глазами и видел правду. Будто в ослепительной вспышке, я понял, что она больше не маленькая девочка, которую мы взяли под свое крыло шестьдесят пять лет тому назад. Да, прошло уже целых шестьдесят пять лет. Алая, словно капля крови, бисеринка пота скользнула по моему лбу, когда я шокировано поднес руку к приоткрытому рту. А что сделала потом она? Она рассмеялась. Пронзительный, высокий девичий смех наполнился затаившейся обидой древнего зла. — Клодия… — пораженно выдохнул я. — Ты не можешь так говорить. Ты не можешь убить Лестата! — и я начал бессвязно объяснять ей о том, что он слишком силен, что он уничтожит ее не моргнув и глазом; все это была правда, да, но ее взгляд говорил красноречивее слов. Она знала. Знала, что за всеми моими бравадами о ее благополучии, главная мысль в моем сознании была о том, что я любил Лестата и не мог видеть его поверженным. Я не хотел признаваться в этом самому себе. Лестат был монстром, он был наполнен ненавистью, грубым, завистливым, жадным, жестоким, насмешливым, высокомерным… испуганным, раненным, неуверенным… нежным, любящим, заботливым, страстным, а главное — прекрасным. Мой ангел, полный противоречий, как и я сам. Я влюбился в тот момент, когда увидел его, и остался с ним на протяжении почти семидесяти лет… Слишком гордый, чтобы когда-нибудь произнести эти слова. И продукт нашей гордости стал тем, кем должен был стать плод нашей любви. Мстительная кукла, стремящаяся поработить нас обоих.

***

Следующим утром я пал жертвой хандры; чувство страха чересчур давило на меня. Она сделала бы это, я знал, и чувствовал, что ничего не могу поделать, чтобы остановить ее. Я больше не знал ее; может быть, она и стала для меня чужим человеком, но я чувствовал жалкое чувство ответственности. Я бы не смог поднять на нее руку; я привел ее в это место. Мы: я и Лестат. И он ничего не подозревал. Конечно, нет, с чего бы это? Он все еще думал о ней как о невинном дите, или же видел, во что она превратилась, но предпочитал игнорировать, я никогда не узнаю. Но я знаю, что он никогда не думал, что она попытается убить его. Он, конечно, понятия не имел, что из всех ночей это произойдет сегодняшней. — Луи, ты должен пойти со мной! — ворвался он в мою комнату, словно ураган, и схватил за руку, пытаясь убедить меня пойти с ним посмотреть на его друга-музыканта. Пытался вывести меня на ревность, и у него неплохо получалось. Я ненавидел того мальчика — его и его поганую музыку. Потому что всего-то неделей ранее Клодия ушла то ли на празднество чьего-то дня рождения, то ли еще на какое-то пышное торжество, и я читал книгу в гостиной, когда Лестат вернулся из своей поездки к этому другу, держа увесистую пачку бумаг в руке. Даже не посмотрев в мою сторону, он уселся за фортепиано и начал играть этот новый отрывок. Я знал, что он делал это только для того, чтобы подразнить меня, но я ничего не мог с собой поделать. — Лестат, я пытаюсь читать, — «Посмотрим, насколько безгранична моя вежливость». — Пожалуйста, сыграй что-нибудь менее тревожное. — Может, мне стоит обратить Михеля в вампира, что скажешь? Он пишет такую красивую музыку, и я уверен, что из него выйдет товарищ куда лучше, чем ты. Вечно сидишь дома со своими старыми скучными книгами, — а вот это наглая ложь, и он прекрасно осведомлен об этом. Я выходил с ним в свет большинство ночей на неделю: в театр, оперу, на балы, в любое место, которое только поразит его неуемное воображение. И я знал, что он лжет о том, что обратит этого своего музыканта, но сама мысль изгоняла прочие чувства из моей головы. Я встал и двинулся к роялю и, подхватив исписанные изящными закорючками бумаги, порвал их на тысячи кусочков. — Я сказал тебе перестать играть это дерьмо! Ах, теперь он был так зол. Он практически соскочил со скамьи и схватил меня за плечи, недурно так встряхивая. — Кем ты возомнил себя, разговаривая со мной в таком тоне?! Я схватил его таким же образом, пытаясь оттолкнуть. — Я не твой раб! Я могу говорить все, что мне заблагорассудится! — что навлекло меня на удар под дых, и вскоре мы уже оба щеголяли налитыми фиолетовой краской синяками, глубокими порезами и сломанными костями, исцеляющимися, даже если основной ущерб уже был нанесен. Я не помню, кто сделал первый шаг; я никогда не помнил. Я подозреваю, что в этот раз это был все-таки я. Вместо того, чтобы нанести еще один удар, я схватил его за заднюю часть шеи, приближая его лицо к моему и прижимая мои губы к его. Не было никаких колебаний с его стороны: его рот тут же открылся, кидаясь на мой. Его руки обвили меня, и он начал грубо ласкать мою спину, медленно двигаясь ладонями ниже и ниже, пока не остановились на ягодицах; в то же время я проделывал то же и с ним. Когда мы прижались друг к другу, не осталось никаких сомнений в нашем возбуждении. Это был ранний вечер, и мы недавно досыта наелись — лишняя кровь в нашем организме делала нас еще теплее, чем обычно. Жар из его паха, прижимавшегося ко мне, казался словно в печи. Его губы, которые теперь переходили от моего лица к шее, к груди, оставляли за собой огненные следы. — Лестат, — застонал я. И тогда, не в силах больше сдерживаться, я практически разорвал на нем одежду. Не самый трудный подвиг, учитывая, как рубашки уже порвались на нас во время нашего раздора. Должно быть, он сделал то же самое со мной, потому что следующее, что я помню, — мы оба лежали обнаженными на полу убранной комнаты. Скользкие от пота, мы извивались друг против друга, целуя, лаская, кусая. Его клыки скользнули по моему животу — и он слизал след крови, просочившийся из аккуратной полосы раны. — Бог мой, Луи, на вкус ты прекрасен! — затем он опустился ниже, его язык метнулся вперед, чтобы вылизать долготу моего члена. — На вкус ты словно райские сады, — и в этот раз он говорил не о крови. Его руки были повсюду; он точно знал, что делать, чтобы получить реакцию, которую он хотел. Он был умелым любовником, и семьдесят лет только усовершенствовали мастерство его прикосновений. Но сегодня я чувствовал необходимость быть ответственным, поэтому я схватил его за запястья и перевернул его на спину, вытягивая его руки над головой. Он только лениво улыбнулся; он знал, на что идет, и сам хотел этого. Как только я схватил его за руки, его член дернулся и, казалось, набух, становясь еще тверже, чем раньше, если такое возможно. Свободной рукой я проследил мышцы на его груди и животе. Он закрыл глаза, ему становилось тяжелее дышать в ожидании моего следующего шага. Я опустил голову на его колом вставший член, посасывая и играя с ним, задевая кончиками клыков и позволяя крови стекать по его длине. Когда он собирался кончить, я резко отстранился и закончил с ним рукой. Обхватив его пальцами, чтобы семя не пролилось на дорогой ковер, пока он корчился, брыкался и кричал мое имя. Теперь моя рука была покрыта его сущностью, я прижал один палец — а затем второй — к его узкому отверстию, подготавливая его для себя. Подавшись вверх, чтобы поцеловать его, я перевернул его, отпуская его запястья. Он широко раскрыл себя передо мной, призывая меня поторопиться и взять его. Он уже снова был тверд, как кремень, и я едва мог себя сдерживать. Но я не мог сопротивляться тому, чтобы не податься лицом вперед, поцеловать его крепкие ягодицы, а затем несколько раз добро их укусить. Ах, мой прекрасный ангел, его золотые волосы казались рыжими от пота, он хватался руками за расшитый узорами ковер, все его тело напряглось в экстазе, он знал, что это случится. И с этим, я вошел в него, погружаясь глубоко вперед, и мы оба одновременно закричали. Он стиснул мускулы вокруг меня в то же время, как я толкнулся. А потом, когда я почувствовал, что сам готов кончить, и знал, что он был близок к кульминации, я впилась зубами в его шею и предложил ему свои запястья. Сцепившись в смертельном удовольствии и чувствуя на губах кровь друг друга, волна за волной почти болезненного удовольствия прокатилась через нас. Измученный, я вышел из него и плюхнулся рядом с ним на полу; и ковер, и мы были покрытыми кровавым семенем, кровавым потом и просто обыкновенной кровью. Мы выглядели ужасающе, я был в этом уверен, но нам обоим было на это наплевать. Лестат протянул руку и привлек меня ближе, оглаживая мои волосы. Я просто смотрел на него томно, пальцами прослеживая мышцы на его бедре. Но, конечно, это не продлилось долго. Мы никогда не задерживались; продлись это хоть на миг дольше, все было бы иначе. Он отворачивался или я отводил взгляд, или мы оба заглядывали в противоположные стороны. Мы вдруг приходили в себя, и невидимая стена из гордости и страха вырастала между нами, которую ни у кого не хватало смелости разрушить. В гостиной пришлось убраться до того, как вернулась Клодия. Когда он встал и собрал остатки своей одежды, единственные слова, которыми он снизошел до меня, были: — Не нужно было уничтожать музыку. Это был единственный экземпляр. И сегодня он снова пытался меня спровоцировать, отведя на концерт к тому музыканта. Но это не сработало на этот раз; мне казалось, будто я заточен в ледяной комок страха, заморожен и бессилен перед тем, что, я знал, должно произойти. Я просто смотрел на него. Разве не чувствовал он это? Разве не знал? Мои конечности отказывались слушаться меня, и я был беспомощен, чтобы сопротивляться, когда он потащил меня из комнаты. Когда мы проходили через зал, я увидел комнату Клодии, дверь которой была открыта небольшой трещиной, ее голубые глаза выглядывали, наблюдая за нами. Я хотел закричать, чтобы предупредить Лестата. Но он, конечно, не поверил бы мне. И, конечно, я бы этого не сделал. Я все еще любил ее, искаженным типом любви, рожденным чувством вины из-за того, во что я превратил ее, но я все равно любил ее и не хотел видеть ее уничтоженной; так же, как и Лестата. — Давай, Луи. Пойдем посмотрим на его игру… Я просто… Просто пойдем со мной, — теперь он завладел моим интересом, что, во имя всего святого, он задумал? Его голос потерял свой обычный насмешливый тон, и он звучал почти… нежно? Он почувствовал мое настроение, или тут кроется нечто совсем другое? Как бы то ни было, это разрушило те чары, что наслала на меня Клодия, и я почувствовал себя почти что самим собой. Вот оно; я должен сделать свой выбор: попытаться изменить будущее, или стоять и смотреть, как судьба в виде пятилетней девочки искривляет мою жизнь до неузнаваемости. Впервые за больше, чем я мог вспомнить, я решил действовать, а не реагировать. Когда мы достигли двери, я протянул руку и поймал ладонь Лестата. Не обращая внимания на его удивление, я легким маневром поправил его одежду и волосы, потом наклонился и поцеловал его в щеку. — Я буду рад насладиться твоей компанией этим вечером, — прошептал я с улыбкой. Его серые глаза, отражающие дорогую ткань голубого жилета, шокировано расширились. Я не мог винить его; когда мы относились друг к другу с таким трепетом и этому не предшествовало насилие? За семьдесят лет мы реагировали друг на друга подобным образом; это была картина, с которой мы оба были знакомы и из которой ни у одного из нас не хватало духа вырваться. До этого момента. Были времена, когда доброе слово или действие с моей стороны только провоцировало его на дальнейшее насилие, но не сегодня. Вместо того, чтобы нападать, как только удивление исчезло, он просто улыбнулся мне и похвалил меня за выбор одежды, я знал, что сочетанием бежевого и зеленого на мне он восхищался. Я не обращал никакого внимания на это, но мои мысли были заполнены страхом за него, поэтому, возможно, это был подсознательный поступок. Когда мы уходили, я обернулся на комнату Клодии. Хоть дверь и была заперта, казалось, что я чувствовал, как злоба прет по коридору, подобно ветру, и я вздрогнул. — Ты в порядке, Луи? Не замерз? Озабоченность в его голосе вернула меня в чувство. — Нет. Нет, ничего страшного. Просто холодок пробежал по спине всего на мгновение. Он предложил руку, и я принял ее, все время задаваясь вопросом: почему, если эти маленькие жесты заботы с обеих сторон были единственным, что требовалось, чтобы поладить, мы никогда не делали их раньше? Возможно, все было бы иначе. Конечно, мне бы не пришлось беспокоиться о безумной дочери, которая покушается на его жизнь, Клодия никогда бы не сделала это, если бы я не грозился уйти от него. Как будто я смог бы сделать это, но, наверное, он не знал того, как и я никогда не знал, что творится у него в голове. Я был все еще погружен в свои мысли, когда мы прибыли в наш пункт назначения: какой-то музыкальный зал. Видимо, музыкант давал здесь концерт. Мы нашли пару мест и заняли их. Я наслаждался первыми двумя пианистами, но с другом Лестата была совершено другая история. Я наклонился и прошептал, так тихо, чтобы ни один смертный не смог услышать: — Что ты нашел в его музыке, Лестат? Тебе не кажется она тревожной? Она так… безнадежна, отчаянна. Я не знаю, как описать. В его глазах был своего рода отсутствующий взгляд, когда он ответил: — Это напоминает мне кое о ком. Я напрягся, и он почувствовал мой дискомфорт. — Ревнуешь? — спросил он с издевкой. Полностью осознавая, что я выгляжу, как угрюмый ребенок, но ничего не в силах поделать, я оторвался от него. — Нет, конечно нет! Зачем мне ревновать? И тогда он сделал нечто совершенно неожиданное, даже на фоне происходящего вечера. Он протянул руку и повернул мое лицо к своему и прошептал, почти слишком мягко, даже для того, чтобы мой усиленный слух уловил это, но я мог прочитать по его губам: — Не ревнуй. Мои глаза изумленно расширились. Выражение его лица было нечитаемым, но я видел, что он не шутил. Он сжал мою руку и повторил эти слова немного громче: — Не ревнуй. Не зная, что и сказать, я просто кивнул, но, казалось бы, это было достаточно для него. Его рука все еще сжимала мою, и хотя я обычно отпрянул бы — и потому, что мы были на публике, и просто, чтобы сделать противоположное ему — сегодня я сдержался, чтобы насладиться слабым теплом и почувствовать уверенность. Как только последний из игроков закончил, Лестат, конечно же, захотел пообщаться. Вероятно, понаблюдать за его следующей богатой жертвой или заняться чем-то таким же столь вздорным. Я никогда не мог понять, что в этом привлекательного. Так что пока он заводил знакомства, я бесцельно бродил сквозь толпу, пытаясь не допустить, чтобы мои мысли остановились на ситуации с Клодией, когда вдруг я почувствовал руку на моем плече. Моей первой мыслью было, что это был Лестат, но не успело это промелькнуть в моей голове, как я понял, что это не он, а незнакомый мне смертный. И не просто смертный, он был музыкант. Это было глупо, но я почувствовал себя незначительным и какую-то абсурдную ревность, и от одного его вида мне захотелось оголить свои клыки и напугать его до икоты, прежде чем вцепиться в его оголенное горло. Ужасно с моей стороны, я знаю, но Лестат никогда не уделял особого внимания к какому-то смертному с тех пор, как…ну, я могу только догадываться, поскольку я сам был тленным человеком. Что в сочетании с тем, что он настаивал на том, чтобы обратить Михеля, в наших дискуссиях… Ну, я знал, что он делал это только, чтобы заставить меня ревновать, но слишком часто то, что мы знаем, и то, что мы чувствуем, — совсем не одно и то же. — Вы, верно быть, Луи, не ошибаюсь? Я понял это, вы точно такой, каким он вас описывал. Месье де Лионкур говорит о вас все время! — вот это был сюрприз. Моя злость иссякла так же быстро, как и появилась. Лестат говорил обо мне? Это может быть интересно. — Да что вы говорите? — я улыбнулся и повел его в сторону комнаты. — И что же он рассказывает? Ничего кроме жалоб, я уверен. — Нет-нет. Ничего подобного, — поспешно заверил он. — Я… Я признаю, когда он впервые обратился ко мне по поводу моей музыки, я… Что ж, я надеялся на что-то, эм, из той области. Но когда он заговорил о вас… Взгляд в его глазах… Я понял, что у меня нет ни единого шанса. Теперь он неистово покраснел, явно стесняясь говорить о таких вещах, но определенно я понял, что ничего между ними не было. И я видел в его сознании, что он говорит правду. Ох, Лестат флиртовал с ним, я уверен, но Лестат заигрывал бы и с фонарным столбом; в этом весь он. Но он ни заводил роман с этим парнем, ни открывал ему что-то о нашей природе; казалось, он действительно был заинтересован лишь в его музыке. Я поговорил с ним немного, а затем ушел, чтобы найти Лестата, прежде чем он попал бы в слишком большие шалости. Значит, Лестат говорил обо мне. Много. И таким образом, как из его слов, так из его выражений было понятно, что мы были больше чем просто друзьями или деловыми партнерами. Я почти не мог представить себе такую вещь, но опять же, я мог. Это было в характере наших отношений. Мне легко убедить себя, что Лестат ненавидел мое общество и терпел меня только потому, что он хотел кого-то поиметь и с кем-то поссориться. Черт, были времена, когда я убеждал себя в течение многих лет, что я чувствовал точно самое по отношению к нему. Какие то были времена… И мне вдруг стало интересно: а не привел ли он меня сюда, чтобы я встретился с тем музыкантом только лишь ради этой цели, зная, что слова Михеля прояснили бы кое-какие сомнения у меня в голове относительно характера их отношений. Но опять же, я не знаю, известен ли Лестату его ум достаточно хорошо, чтобы сознательно думать об этом таким образом. Потом неожиданно, будто материализовавшись из воздуха, он встал передо мной, улыбаясь и выглядя гораздо более цветуще, чем до того, как мы расстались. Боже, он наверняка присмотрел какого-то жеманного щеголя или потерявшую голову даму и принял их предложение «найти не такое тесное место, чтобы говорить», или выполнил еще какую-то выходку из своего арсенала. Я закатил глаза и издал многострадальный вздох. — Я надеюсь, ты никого не убил? — Конечно нет, Луи! — ответил он с притворным возмущением. — За кого ты меня принимаешь? — я только скрестил руки на груди и поднял одну бровь. — Я всего лишь немного попил… нескольких разных людей, — он рассмеялся и схватил меня за руку. — Да ладно, с меня достаточно этого места! Лестат был в приподнятом настроении по пути к дому. На самом деле, я начал задаваться вопросом, а не алкоголь ли, что, несомненно, свободно растекался по венам смертных, из которых он распивал, влиял на его рассудок. — Ты совсем не желал поговорить с Михелем? — я до сих пор не знаю, почему он привел меня туда той ночью, но тогда я был почти уверен, что он сам не знал, в чем кроется причина, так что я решил опустить эту тему. — С Михелем? Нет, он увидел, что мы были там, этого достаточно. Ты разговаривал с ним, не так ли? — ах, так вот почему он привел меня туда. — Да, я говорил с ним. Не много, но он кажется приятным молодым человеком. Я не могу представить, почему он пишет такую скверную музыку, — я рассмеялся, и он вторил мне смехом. — Я не знаю, почему она тебе не нравится, Луи. Ты всегда был таким меланхоликом, мне кажется, тебе это как раз под стать. — Просто потому, что я не такой… шумливый, как ты, это не значит, что я всегда в депрессии, — мне даже не пришлось изображать негодования в моем тоне — этим он задел за живое. — Я признаю, что легче поддаюсь меланхолии, как ты выразился, но я не веду себя так все свое время, ты ведь знаешь. Он шел немного впереди, но теперь он повернулся назад и остановился рядом со мной, положив руку мне на плечо. Мы были в довольно темном переулке, но все-таки моим первым инстинктом было осмотреться и убедиться, что никого не было в поле нашего зрения. Мы были одни, слава Богу, ведь его следующий ход был подтолкнуть меня к стене, придавив меня своим телом. Он наклонился к моему уху и прошептал: — Я знаю. Он дразняще щелкнул языком и прижался еще ближе, чтобы я смог ощутить его возбуждение. — Ты составил мне очень хорошую компанию сегодня, mon Louis. Не так давно я бы возразил его собственническому тону от мысли, что я принадлежал ему. Я бы впал в приступ праведного гнева, полагая, что он насмехается надо мной. Но теперь… Теперь я мог поверить, что, возможно, он имел это в виду не в плохом смысле — или, по крайней мере, я могу позволить себе быть убежденным в том, что, возможно, он имел в виду что-то другое. Факт в том, что я был его, независимо от его мотивов, независимо от того, любил ли он меня или нет, мысли о чем обычно беспокоили меня больше всего. Но сегодня было иначе. Когда его клыки царапнули вену на моей шее, я вдруг понял, почему это казалось знакомым. Это была прекрасная пародия на ту ночь, когда он впервые напился мною. Я был пьяным в стельку, но я вспомнил свое желание, желание почувствовать его губы на моей шее. Я никогда не верил в любовь с первого взгляда до того мгновения так много лет тому назад. Как все пошло не так с тех пор? Как мы пришли сюда? Но самым актуальным вопросом в моей голове было то, как мы сможем все исправить? Я любил Лестата, любил его отчаянно и всеми фибрами моего существа, любил его больше всего на свете. Любил его больше, чем даже Клодию, да, так и должно быть. Клодия была моей дочерью — нашей дочерью, — но Лестат был моей жизнью.

***

Дерьмо! Я выпрямился в постели, простыни пропитались потом, и шатер выпирал у меня над промежностью. Я прикоснулся к шее, почти боязливо. Я все еще чувствовал давление его губ на моих венах, трение его эрекции о мою… И теперь я здесь, один в моей постели, с величайшим в мире стояком и головой, полной мыслей — почему я хотел сказать «воспоминаний»? — о самом красивом мужчине, которого я когда-либо видел. Только я не видел его. В любом случае, не в реальной жизни, а только в этих глупых снах, которые мучают меня столько, сколько я себя помню. Стояк никуда не денется сам по себе, поэтому я потянулся к прикроватной тумбочке, чтобы взять какие-то салфетки, но руки натолкнулись на пустоту. Ну что ж. Простыни все равно нужно было стирать. Я улегся на кровать и закрыл глаза, но прежде чем я успел начать, странное чувство овладело мной, как будто бы я был фактически физически втянут обратно в сон.

***

Он продолжал дразнить меня, сначала зубами, а потом уже языком пробегаясь вдоль вен. Я схватился за его пиджак так сильно, что порвал бедолагу. Его любимый пиджак, а он даже не заметил… Или, вернее, его это не волновало. Моя грудная клетка вздымалась, но мне казалось, что я едва мог дышать. Потом я почувствовал, как кончики его клыков прихватывают мою кожу. — Ах! — они скользили медленно, миллиметр за миллиметром. — Лестат, пожалуйста! — но он не имел никакого милосердия. Он вытащил их, опять так же медленно, позволяя крови вытекать из раны прямо ему в рот. Стоило первым темным каплям упасть на его язык, как он потерял контроль. Еще один прокол, чтобы кровь продолжала течь. То, как его губы посасывали мою шею, было достаточно, чтобы свести меня с ума. Хоть я и не думал, что это возможно, мой член стал еще жестче, натягивая ткань штанов. Последний глоток крови — и он отвел голову назад, облизывая мою шею дочиста. Его голос был настолько низким и чувственным, что страсть в нем была почти осязаема. — Возможно, нам лучше закончить это дома. Это, конечно, звучало как хорошая мысль, как на мой взгляд, но затем я вспомнил. — Но Клодия… — я был удивлен, обнаружив, что мой голос был столь же хриплым, как и его. Он зарычал, глубоко пропуская звук через горло. — Мы можем закрыть дверь. Вот для чего нужны замки. Нехотя, он отошел от меня, потом схватил мою руку и потянул меня с собой. Только тогда я осознал, что то, что казалось всего несколькими минутами, должно быть, в действительности было несколькими часами. Был уже почти рассвет. Мы дошли до квартиры, и он остановился, чтобы отпереть дверь. При мысли, что Клодия ждет внутри, знакомое предчувствие снова навернулось внутри меня, заполняя мой живот и вызывая легкую тошноту. Я качнулся к мраморным перилам и прижал кончики пальцев к пульсирующему виску. Я поднял глаза и увидел открытую дверь и Лестата, который смотрел на меня с беспокойством. Когда наши глаза встретились, выражение его лица сразу сменилось на одно из нетерпеливых, и он рявкнул на меня, чтобы я зашел в дом. — Клодия! — позвал он, снимая пальто, и, повесив его на напольную вычурную вешалку, с многострадальным вздохом заметил порванное место. Она бегом спустилась в холл, и Лестат подхватил ее на руки. — Вы поздно, — надулась она. Он взъерошил ее волосы и поцеловал в лоб, сказав, что поведет ее в одно особое место завтра вечером, чтобы компенсировать это. Глядя на все это, я искал любой признак злобы, который она выставляла напоказ ранее, но ничего не нашел. Она улыбнулась, ее голубые глаза сверкали, и мне казалось, что она действительно была пятилетней девочкой, которая счастлива видеть своего папу, который вернулся домой. Я чувствовал предрассветную вялость, что начала вторгаться в мои конечности. Сказать по правде, я был даже рад, что у нас не было шанса закончить то, что мы начали в переулке. Мысль о том, чтобы заняться сексом, пока Клодия дома, приходилась мне не по вкусу. Наконец, последовав примеру Лестата, я снял свое пальто и прошел в мою комнату. Клодия вывернулась из рук Лестата и попыталась последовать за мной, но он остановил ее. — Сегодня ты можешь поспать и в своей комнате. Она посмотрела на него вопросительно. — Но я всегда сплю с папой Луи, — ответила она простодушно. — Не сегодня. У тебя есть отличный собственный гроб, который самое время использовать. — Но… — Это мое последнее слово по этому вопросу! Я смотрел на обмен пререканий с каким-то интересом. О чем он думал? — Иди сюда, Клодия, — я взял ее на руки и направился к ее спальне. — Лестат прав. Ты должна спать в своей комнате, — я понятия не имел, почему я говорю эти слова; они выходили из моего рта прежде, чем я даже думал о них. — Я уложу тебя.

***

Мои глаза вновь распахнулись, и я посмотрел на часы. 5:00 утра. Я спал четыре часа, но отнюдь не чувствовал себя отдохнувшим. Сны никогда не были такими яркими раньше. Это было похоже на просмотр фильма, только я сам был в этом фильме. Один раз я поймал взгляд меня самого из того сна в отражении зеркала: по ту сторону на меня смотрело мое собственное лицо, нет никаких сомнений. И у него также было мое имя. Я не всегда мог понять смысл снов. Чаще всего они были просто разрозненными, бессвязными образами. Но вчера вечером и сегодня ночью все было иначе. У сна было начало. Ужасное начало, в котором маленькая девочка (моя дочь? Дочь того человека? Наша дочь?) спокойно говорила об убийстве. Я боялся, какой может быть концовка. Я не хотел смотреть, не хотел шпионить за жизнью этих людей, но у меня не было выбора. Даже сейчас я чувствовал, что мои веки тяжелеют и начинают закрываться, и я знал, что на этот раз я узнаю концовку, хочу я того или нет.

***

— Ты не должен укладывать меня в постель, папа, — сказала она, когда мы дошли до ее двери. — Ты прав. Я должна спать одна. Ощутив облегчение, что она не собирается устраивать суматоху, я уложил ее вниз и поцеловал ее в щеки. — Завтра мы пойдем гулять с Лестатом, а? Нам будет весело, только мы втроем, — я улыбнулся, и она улыбнулась в ответ. — Да, я с нетерпением жду завтрашнего дня. Что-то в ее словах заставило волну мурашек пробежаться у меня по коже, но я проигнорировал это и вернулся к Лестату. Он был в своей комнате, стоял за столом, уставившись в пространство. Он, видимо, начал раздеваться, но потом отвлекся, так как на нем были не более чем штаны и носки. Я подошел к нему сзади, обвив руками его грудь, и уткнулся лицом в его волосы. Боже, он пах великолепно. Я чувствовал, как мое тело отвечает на эту безобидную близость, и мое ранее облегчение из-за пришествия рассвета превратилось в сожаление. Лестат сначала напрягся, но затем расслабился в моих объятиях. — Ах, Луи… И потом, я не знаю, что мною двигало, но это было сродни тому, как что-то застывшее тает внутри меня, и мне было интересно, почему я ждал почти семьдесят лет, чтобы произнести эти слова. — Лестат… Я люблю тебя. Он застыл и отстранился от моих объятий, поворачиваясь ко мне лицом, выражение которого состояло из одного тотального недоверия. Я хотел успокоить его, но я чувствовал, как мертвый сон незаметно надвигается на меня, мои колени подкосились, и я упал на пол. Еле шевеля губами, я чувствовал отчаянную потребность повторять эти слова. Он взял меня на руки и положил в гроб, забираясь на меня сверху. Сквозь ресницы я мог видеть его лицо, смотрящее на меня сверху вниз, выражение его лица по-прежнему проявляло недоверие, но с оттенком, который я видел быстро закрывающимися глазами как что-то вроде надежды. Я до сих пор не знаю, почему это казалось таким важным — сказать ему это немедленно, но факт оставался фактом. Я почувствовал его губы на моих, и с последним вздохом перед непробудным сном, в который меня затягивало, я прошептал: — Всегда любил тебя… Когда я проснулся следующей ночью, он исчез. Едва ли удивительно; он и Клодия вставали раньше, чем я. Я надеялся, что он все еще был дома и не вышел на охоту. Я отчаянно хотел поговорить с ним. Но не успел я открыть крышку гроба, как волна ледяного ужаса, преследующая меня со вчерашнего вечера, нахлынула на меня. Он и Клодия были ранними пташками. — Да, я с нетерпением жду завтрашнего дня. Ее слова вернулись ко мне, и чувство страха было настолько тяжелым, что казалось, невидимая рука зажимает мою грудь, безжалостно сжимая ее, пока я уже не мог дышать, и мое сердце, казалось, вот-вот готово было лопнуть. Что-то случилось, пока я спал, я знал это. Я открою дверь и мой мир никогда не будет прежним — одного из них не вернуть. Даже сейчас, когда я судорожно говорил себе, что Клодия ни за что бы не смогла осилить Лестата, что он слишком силен для нее, другой голос в глубине моего сознания нашептывал мне, что Лестат не знал, на что была способна Клодия, он не был готов к её нападению. Почему он не знал? Моя вина, все моя вина. Я не предупредил его. Я не хотел верить, что это действительно может происходить, и поэтому я проигнорировал то, что было у меня прямо под носом. И что теперь поприветствует мои глаза? Моя рука дрогнула на дверной ручке, я не мог выбросить эти образы из головы, чтобы повернуть ее. Тишина была оглушительной; мне казалось, что я застрял в ловушке из пустоты, куда не мог проникнуть ни единый звук. Где-то за пределами этой пустоты, которая окружала меня, жизнь шла обычным чередом. Или, может быть, я сам был снаружи. Вечно заглядывающий внутрь, отчаянно пытаясь поверить, что такой монстр, как я, смог полюбить, смог завести семью. И вот мое наказание. Уничтожение всего, чем я дорожил. Я медленно шел по дому. — Лестат?.. Клодия?.. — В гостиной, папа, — пожалуйста, пусть я ошибаюсь, прошу, Господи, пусть это все будет каким-то кошмарным сном. Ах, верно. С чего бы Богу отвечать мне? Мы отказались от Бога. Изгнанные. Проклятые. Я закрыл глаза, чтобы попытаться заставить ее уйти, но картинка, открывшаяся передо мной, словно отпечаталась на моей сетчатке. Там была Клодия, сидела на своей маленькой табуретке. Она была одета в свое лучшее платье, которое Лестат и я выбрали для нее вместе. Напротив нее было тело мертвой женщины, высушенное, как шелуха рыбы под летним солнцем. Женщина сидела, развалившись на диване, пустая рюмка стояла на столе рядом с ней. Но мои глаза были обращены на то, что было между ними. Мой желудок сжался, и я почувствовал, что меня сейчас стошнит. Я опустился на колени рядом с все еще тлеющей формой того, что некогда было моим создателем, моим любовником… моей жизнью. Мой разум перестал функционировать. Как это возможно, что этот комочек пепла и костей был моим Лестатом? Но там, где однажды была рука, сверкало кольцо… Не просто какое-то кольцо… а то самое. Я вспомнил ту ночь, когда увидел его на витрине магазина. Тяжелый золотой перстень, украшенный несколькими небольшими аметистами. Я, должно быть, стоял часами, глядя в окно, прежде чем, наконец, решился зайти внутрь. Я не знаю, чем думал; я подозреваю, что я вообще не думал, и вот в чем была проблема. При виде кольца, мой разум выдумал какую-то сказочную жизнь, сказочного Лестата, который оценил бы такой подарок от меня. Но как только я вернулся домой, моя реальность разом обрушилась на меня, и вдруг образ Лестата, что пришел мне в голову, изображал мужчину, который бы в лучшем случае встретил такую увертюру с издевательским смехом. Я не хотел и думать о худших сценариях. Поэтому на следующий день я вернулся в магазин и заказал подходящее кольцо для Клодии и подарил их в качестве Рождественских подарков. Теперь первое кольцо не имело никакого особого значения ни для кого, кроме меня. Лестат посмотрел на меня с самым странным выражением, когда открыл коробочку с кольцом, но по крайней мере он не засмеялся. Он не засмеялся, но и никогда не носил его, по крайней мере насколько мне было известно. До этой ночи я ни разу не видел кольца у него на пальце за десять лет, с тех пор как я подарил его ему. Но он надел его сегодня в первый и последний раз. Звук голоса Клодии прервал мою задумчивость. — Это твоя вина, папа, — сказала она, все еще не двигаясь со стула. — Твоя вина… — ее голос внезапно изменился. По-прежнему высокий и ясный, как у ребенка, но ее тон принадлежал отвергнутой женщине. — Ты должен был любить меня! Ты должен был любить меня, а не его! Она истерично поднялась на ноги. — Это кольцо! Ты думаешь, я не знаю, что ты купил мое в придачу?! Ее голос поднимался и поднимался, пока я не согнулся на земле, прикрывая уши руками. — Я не ребенок! Я не была ребенком уже несколько десятилетий! Десятилетий! Я посмотрел на нее со слезами на глазах. Слезы из-за Лестата, слезы из-за себя, и слезы из-за нее и за то, что мы сделали с ней нашим эгоизмом. — Клодия… — Ты хочешь знать, как он умер? — ее глаза были дикими; она выглядела так, будто сходит с ума. Может быть, она уже потеряла рассудок. — Я привела эту милую женщину домой и дала ей немного вина… Ну, совсем чуть-чуть вина, на самом деле. В основном это был абсент, — она улыбнулась мне страшной улыбкой, и я знал, что она, должно быть, планировал это гораздо дольше, чем я думал. — Когда Лестат, наконец, вышел из своей комнаты, — только тогда ее лицо дрогнуло, и я понял, что она знала, что я ночевал у него, — моя подруга была почти в отключке. Она повернулась спиной ко мне на мгновение, а затем закружила по комнате. — Он даже не подозревал! Я сказала ему, что привела женщину домой как лакомство для него, и он поверил мне! Поверил мне! — на секунду раздался ее смех, но затем он резко оборвался. — Абсент в ее крови почти парализовал его. Ох, не надолго, но достаточно, чтобы я успела перерезать ему горло и запястья. Когда он потерял море крови, он был слишком беспомощен, чтобы сопротивляться мне. — Я не знала о пожаре, — добавила она. Именно тогда я понял, что тело Лестата просто не могло полностью выгореть за столь короткое время. Увидев мое выражение лица, она кивнула. — Это была кровь. Я просто подожгла его, чтобы убедиться, что он действительно мертв. Но кровь, она подействовала как фитиль для огня. Она горела — он горел — так быстро, а затем, как только кровь исчезла, огонь просто угас сам по себе… Я, наверное, пялился на нее, как идиот, и все еще не мог усвоить то, что произошло. — Но теперь все кончено, папа. И теперь я тоже знаю, что делать, — затем я увидел нож в ее руках. Сначала я подумал, что он предназначается мне, хотя как она собиралась сделать то же самое со мной, когда я не был отравлен, как Лестат, оставалось загадкой. Однако тогда я увидел, как она подносит лезвие к своей шее. — Это твое наказание, папа… Нет, не папа. Луи, — ее глаза наполнились слезами, которые разлились, и рубиново-красные дорожки потекли по ее щекам, капая на ее девственное платье. — Это все, чего я хотела. Назвать твое имя и чтобы ты произнес мое, так же как произносишь его, — нож впился в ее кожу, кровь, смешиваясь со слезами, капала на ее платье. — Я никогда не думала о тебе как об отце! Я сидел на коленях на полу, ни на миг не отходя от пепла Лестата. Я не мог двигаться, не мог сделать хоть что-нибудь, чтобы остановить ее. После того, что она сделала с Лестатом, я не был уверен, хотел ли вообще препятствовать ей. Пока кровь стекала по ее груди, она взяла нож и перерезала себе вены. Ее силы были на исходе, но она была в состоянии дотянуться к ближайшей свече. Взяв ее, она подошла ко мне. Когда она была на расстоянии трех метров, она остановилась и поднесла свечу к своему платью, поджигая его. Ее последние слова смешивались с всхлипами: — Я не хотела ненавидеть тебя. Я не хотела ненавидеть вас обоих. Вы заставили меня сделать это… А потом все кончилось, почти в мгновение ока от нее не осталось ничего, кроме костей и пепла. С огнем погасла и ее жизнь. Я заметил блеск в ее останках и увидел его, то самое кольцо. Кольцо, которое, как и Лестат, она никогда не носила, с тех пор как я дал его ей. Зажав его перстень в руке, я подполз и взял то, что принадлежало ей. Одному только Богу известно, сколько времени я просто сидел там, сгорбившись и плача, пока, казалось, мои кровавые слезы не иссохли. Рассвет был близок, и я знал, что должен был сделать. Без колебаний, без сомнений в голове. Кольцо Клодии я положил обратно на ее прах, предварительно поцеловав. Несмотря на все, я не мог заставить себя ненавидеть ее. Была только глубокая печаль за то, чем она стала. То, во что мы ее превратили. Потом я встал и пошел туда, где лежал Лестат, или то, что от него осталось. Мне все еще хотелось плакать, но я не думаю, что во мне было много лишней крови. Взяв кольцо, я надел его. На безымянный палец. Он был немного свободен, но какая теперь разница? — Я люблю тебя, Лестат. И всегда буду. Если есть рай, если есть там место для нас, я молюсь, что увижу тебя снова, мой возлюбленный. Если есть ад, то он заключается в том, что я больше никогда не увижу тебя. Знать, что ты пробыл там целую вечность, но быть вдали от тебя. Если нет ничего, кроме этой жизни, то так тому и быть, но ничто больше не держит меня здесь. Мне незачем жить… Я чувствовал себя глупо, разговаривая с ним, как будто он был все еще там, но я хотел облечь мои чувства в слова. Если он слышал меня, где бы он ни находился, меня не волновало, слышит ли меня Бог, пока слышал Лестат... Конечно, от этого я отправлюсь в ад, если нет ничего другого. Да не будет у тебя других богов пред лицом моим. Я медленно вышел в сад и лег, складывая на себя камни. Подверженный приходу рассвета, я ждал беспробудного сна, который шел за мной. Как только мои глаза закрылись и я ощутил тяжесть, начинающую вторгаться в мои конечности, я вдруг начал паниковать. Я не хотел жить, но и не хотел умирать мучительной смертью. Но какой у меня был выбор? Смерть Клодии выглядела безбожно болезненно, и оно так и было, я был уверен. Хотел бы я еще раз пошевелить руками, хотел бы снова коснуться кольца. Прежде, чем я смог даже закончить эту мысль, я почувствовал первые лучи рассвета. Небо было едва освещено, а моя кожа уже пузырилась, потрескивала, таяла. Я открыл рот и кричал и кричал, пока плоть выгорала до кости.

***

Я проснулся, истерично крича. Сон. Сон закончился тем, что я из фантазии умер, сгорев в лучах солнца. Мое дыхание прибывало в больших глотках, сердце билось так быстро, что, казалось, оно вот-вот разорвется. В этот момент раздался сигнал будильника, напугав меня до полусмерти, и я чуть было снова не начал кричать. Уверен, соседи уже интересовались, какого черта здесь происходит. Я выключил будильник и встал. Дрожа. Я дрожал, Христа ради. Это был разгар лета, а я дрожал, словно была зима на Аляске. Я, шатаясь, прошел в ванную и остановился перед зеркалом, рассматривая себя. Я вспомнил свое отражение, которое видел в том сне. В отличие от тех снов, этот был очень ясен. Когда я не смотрел на все сквозь дымку, он был ярок и четок и таким чертовски реальным. И тогда я видел себя в зеркале. Мода была другой: у меня были длинные волосы и странная одежда, но это был я. У меня была мертвецки белая кожа и гребанные клыки, черт побери! Я пил кровь. Я был вампиром, как тот другой мужчина и маленькая девочка. Но, несмотря на все это, это был я! Смотрю на себя сейчас — если смотреть только на мои глаза и лицо, игнорируя тон кожи — это как смотреть на отражение себя во сне. Я даже мог вспомнить выражение на моем лице. Это было жутко и странно, и я боялся себя все больше и больше, просто думая об этом. Я просто убил себя. Я просто умер давным, давным-давно. Я. Не случайный парень, который похож на меня, а самый настоящий я. Умер, и теперь я здесь. Реинкарнация для меня всегда была не более чем сказкой. Я имею в виду, люди все время утверждают, что они были кем-то знаменитым. Сколько человек могли бы действительно быть Марией Антуанеттой и Клеопатрой? Я никогда не придавал этому значения прежде. Теперь я был чертовски уверен, что этому следует уделить серьезное внимание. Я пытался разобраться в моих мыслях. Сны — не просто сны, это было очевидно. На самом деле, я начал вспоминать все больше и больше этой другой жизни с каждым мгновением. Если бы я попытался вспомнить, скажем так, мой десятый день рождения, у меня было бы два воспоминания. Два одинаковых маленьких мальчика праздновали одно и то же с разницей в двести лет. Если бы я вспомнил своего умершего отца, то увидел бы одного себя, который принял на себя руководство плантациями моей семьи после его смерти, и второго, который после школы ходил на работу, чтобы помочь матери материально. Я сел на кровать и очень сильно попытался не поддаваться панике. Если я приму, что все, что было в моих снах, в моих воспоминаниях, было правдой, то это означало, что мне также придется принять тот факт, что я был вампиром. Каким-то образом это оказалось не так сложно, как я думал. Может быть, все дело было в том, что я мог вспомнить, с поразительной четкостью, все детали того, как стал вампиром, как я пил кровь. И действительно, если я смог поверить в реинкарнацию, то, конечно, вампиры не казались уже столь надуманными. Конечно, оставалась еще другая альтернатива, что я целиком и полностью безумен, но я действительно не хотел думать об этом. Мне удалось заставить себя как-то выйти на работу тем утром, но я с таким же успехом мог бы остаться дома. Я не мог сосредоточиться на чем бы то ни было. События ночного сна кружили в моей голове, казалось бы, становясь все яснее и яснее с каждым повтором. Кто-то прошел мимо и, что-то положив мне на стол, пожелал доброго утра. Должно быть, я ответил, но это действие произошло на автопилоте. Все, о чем я мог думать, — это только о нежности в его последнем поцелуе, взгляде в ее глазах, когда она сказала мне, что это все моя вина, и жгучей боле, когда мое тело было обожжено солнцем. Он, этот человек. Я знал его имя, но не мог произнести его вслух, не мог даже заставить себя думать о нем. Я слышал, как я говорю это снова и снова во сне, но более того я помнил это. Я помнил это глубоко внутри; не думаю, что смогу когда-нибудь забыть. Это было частью меня. Я быстро встал. Мне пришлось уйти оттуда, уйти оттуда сейчас же. Я уже чувствовал, как мое виденье расплывается, и я не мог остановить слезы. Я набрал код, чтобы открыть уборную, и был благодарен, что кабина оказалась пуста. Закрыв дверь, я наклонился — или, верне, упал — спиной к стене. Мои губы двигались, но звук не выходил. Это не имело значения. Я знал, что я бы сказал, и, произнося его имя, эти два слога — Лестат, — мне было бы достаточно, чтобы потерять себя. Мои ноги были не достаточно сильны, чтобы держать меня, и я опустился на корточки. Я засунул кулак в рот, чтобы попробовать заглушить всхлипы, чтобы никто другой не услышал их. Я не думаю, что когда-нибудь рыдал так сильно в моей жизни. Какого черта я должен был все вспомнить? Что хорошего принесет мне это знание?

***

Около года прошло с тех пор, как я наконец-то все вспомнил. Были времена, когда я умудрялся забыть о нем на пару дней. Это были хорошие дни. В плохие же дни, как правило, повторялось то первое утро, когда я заперся в туалете… Если бы я вообще выходил на работу, то есть. Большую часть времени это было просто что-то между. Большую часть времени я был в каком-то дрейфующем состоянии, будто отсоединенный от всего мира. Но сегодня был один из плохих дней. Я посмотрел на часы — почти полдень. Я вздохнул и открыл кабинку. Я знал, что не смогу остаться в туалете на весь день, но, увидев себя в зеркало, я понял, что и не могу просто вернуться к моему столу. Наверное, я только обманываю себя, думая, что люди не замечали моего — в каком-то смысле — нервного расстройства, но они подыгрывали мне, так что было только справедливо, что я выполнял свою часть. Никто не хочет знать правду, когда спрашивают: «Как дела?», они просто хотят, чтобы ты сказал: «Хорошо». Поэтому я сделал все возможное с холодной водой и бумажными полотенцами, чтобы попробовать вернуть себя в некое подобие солидности. Ах, хорошо. Теперь не так похоже, что я проплакал несколько часов, как мне показалось, а что у меня грипп или что-то вроде того. Отлично. Болезнь была бесконечно предпочтительнее психической неуравновешенности. По пути назад к моему столу, я засунул голову в дверь моего босса. Никого нет. Он, должно быть, уже на обеде. Я оставил записку, что я чувствую себя не очень и уехал домой, потом остановился у стойки регистрации, чтобы сообщить им, что уезжаю. Это становится вполне обычной вещью, и я иногда задавался вопросом о моей гарантии занятости, но я не находил в себе сил, чтобы волноваться об этом должным образом. — Шона? — О, Луи! Ты выглядишь ужасно, дорогой! Я слабо улыбнулся и попытался выглядеть жалким. На самом деле, это было не сложно. — Кажется, я подхватил грипп, так что я собираюсь уйти пораньше… — Конечно! Ты пойдешь домой сейчас же и ляжешь в постель! Что тебе нужно, так это найти себе хорошего парня, чтобы он позаботился о тебе, — сказала она, нахмурившись. — Я знаю, что ты права, Шона, но я не думаю, что прямо сейчас в настроении для отношений, — я попытался улыбнуться, но мышцы на лице словно застыли. Шона выглядела так, будто она хотела задать больше вопросов — например, что, черт возьми, со мной происходит, но она остановила себя и просто погнала меня в сторону лифтов: — Уходи, живо! Старая добрая Шона. Она всегда пыталась свести меня с кем-нибудь, и я предполагаю, что сейчас я выглядел еще более нуждающимся в «ком-то, кто позаботился бы обо мне», как она выразилась. Когда я начинал здесь работать, это была «Дженни из маркетинга» и «Сьюзан из кадров», но когда я ясно дал понять, что меня это не интересует, она не унялась. Вместо этого она начала предлагать мне «Криса из почтового отделения» и «Джона из рекламного». Я любил ее за это. Была бы моя семья столь понимающей… Что было главной причиной, почему я жил здесь, в Лос-Анджелесе, а не в Новом Орлеане. Но я был рад, что сейчас и близко не живу рядом с этим городишкой. Я содрогнулся при мысли об этом, без сомнения, я бы так переполнился воспоминаниями, что перестал бы полностью функционировать. Слава Богу, что я больше не общался со своей семьей; теперь нет никаких причин возвращаться туда снова. То и дело Шона спрашивала меня, есть ли у меня постоянный парень, и я, отвечая ей, что ни с кем не встречаюсь, чувствовал угрызения совести, как если бы лгал собственной матери. Но моя мама никогда бы не завела со мной такого разговора. Нет, она больше не разговаривает со мной вообще. Поэтому, когда Шона спрашивала меня, я всей душой хотел бы сказать ей, что нашел кое-кого. Я не хотел говорить ей правду — что я дрейфовал от одной интрижки к другой, так и не чувствуя ничего ни к одному из своих временных партнеров. Даже прежде чем мои воспоминания наводнили меня, я давно пришел к выводу, что что-то там сломалось внутри меня. Некоторые существенные детали, из-за которых я мог бы влюбиться, или даже просто испытать к кому-то симпатию, что-то более, чем мимолетное физическое влечение, — вот этих деталей не доставало. Только сейчас я понял, что там у меня ничего не пропало. Там у меня все было на месте, но что толку, если я чах по человеку, который умер сто лет назад? Я был все еще сломлен, не в силах найти никакого облегчения от одиночества, что было моим вечным спутником. Я мог только утопить эту ноющую тоску в течение короткого периода времени, заглядывая в чьи-то голубые глаза, хороня голову в их светлые волосы и представляя — всего на несколько минут — что они — это те, в ком я так отчаянно нуждался. Вырастая, я никогда не утруждался задуматься, почему все мои фантазии всегда занимал один и тот же человек. Никогда не задумывался, почему я знал тело этого человека куда лучше, чем свое собственное, несмотря на то, что он, казалось, существует только в моих мечтах. Я просто думал, что он был амальгамой всех тех парней, на которых я когда-либо засматривался дважды. Фантом, мистер совершенство. Но сейчас, оглядываясь назад, я вижу, что все было совсем наоборот. Каждый человек, который когда-либо привлекал меня, был жалким подобием его. И это никогда не выходило за что-то сугубо физическое, потому что они не были оригиналом. Так что я дрейфовал по жизни, ища хоть толику малого утешения там, где мог. Единственным отличием сейчас было то, что я знал, почему это чувствую… И от этого, конечно, было ничуть не лучше. Ни на одну чертову каплю. От этого мне казалось, что Бог или судьба, или кто или что там еще, черт возьми, были против меня. Не лучше бы было просто умереть, уйти и не помнить, не чувствовать эту боль? Проживая следующую жизнь тем же самым человеком с теми же самыми проклятыми чувствами, я не познал никакой пользы. Это было своего рода наказанием? Это был единственный вывод, в котором я видел смысл. Проезжая на лифте до нижнего уровня парковки, казалось, что мы едем целую вечность, останавливаясь на каждом этаже. Это было обеденное время, поэтому каждый пытался уйти как можно скорее, и через несколько остановок мы были упакованы как сардины в консервной банке. Я вжал себя в тесную коробку одним из последних, поэтому был в передней части, практически выпадая каждый раз, когда дверь открывалась. Коллективный вздох вырвался, когда мы остановились на очередном этаж. — Мест нет. Вам придется подождать следующего, — услышал я, как заговорила женщина рядом со мной. Только тогда я поднял голову и увидел его. Его глаза расширились при виде меня, и он открыл рот, как будто хотел что-то сказать, но двери лифта выбрали этот момент, чтобы снова закрыться. Мне казалось, что я видел его протянутую руку, и, когда мы начали спуск вниз, я мог поклясться, что услышал, как он позвал меня по имени. Я застыл: ни мое тело, ни мой ум, казалось, не желали работать. Я бы, наверное, так и остался бы в лифте, не имея возможности двигаться, если бы не пятнадцать человек позади меня, которые проталкивались наружу, решив не терять ни минуты своего обеденного перерыва. Когда это случилось, меня подхватила живая волна и вынесла в центр вестибюля. Туман медленно начал покидать мой разум. Я только что видел то, что я думаю, я увидел? Я подождал немного, чтобы посмотреть, выйдет ли он из одного из лифтов, но каждая светловолосая голова, что бросалась мне в глаза, оказывалась лживой тревогой. Мне показалось? Что казалось более вероятным заключением. Ведь каковы были шансы, что мы оба переродились в то же время? И тогда каковы были шансы, что мы оказались в одном месте в одно и то же время? Чертовски малы, насколько я представлял. Это была не очень утешительная мысль, если не сказать больше, и я вдруг обнаружил слезы, вновь появившиеся на моих глазах. Черт побери! Я ни за что не сломаюсь прямо на людях в этот самый момент. Я провел остаток дня, лежа в кровати в темноте, пытаясь не думать ни о чем, особенно о том, что, возможно, сегодня утром я видел Лестата. Выходило из рук вон как плохо, но я ухитрялся справляться. Я все еще лежал там в 5:00 вечера, когда раздался звонок в дверь. Сначала у меня был соблазн сделать вид, что меня нет дома, но кто бы это ни был, он был очень настойчив, и примерно после десятого звонка, я встал и поплелся к двери. Не потрудившись даже одеться, я просто пошел в одних трусах и футболке. Я уверен, что я выглядел еще хуже, чем предполагал ранее, но меня это не волновало. Я отказался заботиться о моей внешности, когда понял, что единственный, кого я пытался впечатлить, был мертв. Я не знаю, чего я ожидал, продавца пылесосов, может быть, но, конечно, не то зрелище, которое встретили мои глаза. — Луи? — его голос был отчаянным, боязливым. Я не думаю, что когда-либо слышал этот тон у него раньше; он всегда так старался выглядеть холодным и уверенным в себе. Все это сейчас ушло. Кажется, я просто смотрел. Он не был призраком. Он не был плодом моего воображения. Это был Лестат, он стоял передо мной во плоти и крови, такой же живой, как и я сейчас. И он помнил. Взгляд в его глазах говорил мне, что он помнил все: он был похож на человека, который только что увидел привидение. Очевидно, он ожидал увидеть меня здесь сегодня не больше, чем я его. — Луи, я… — он, казалось, пытался сообразить, что сказать в первую очередь. Взволнован, да, вот подходящее слово. Лестат был взволнован, и это было бы комично, если бы не обстоятельства. Потом он, видимо, решил отказаться от слов и просто действовать. Он притянул меня в свои объятия и поцеловал, сжимая меня крепче, как если бы он думал, что я исчезну в облаке дыма, если он не будет хвататься за меня изо всех сил. Прежде, чем я успел бы подумать, я вернул его поцелуй со всей страстью, которую никогда не был в состоянии изобразить с кем-либо еще, независимо от того, насколько близки были их сходства. Его руки путались в моих волосах, а мои бегали вверх и вниз по его спине под рубашкой. Мне нравилось то чувство, когда он прижимался ко мне, это казалось таким приятным, таким идеальным. Я застонал, когда он, наконец, оторвался от поцелуя. — Стат… Он положил голову на мое плечо, и я почувствовал, как его дыхание согревает мою шею. — Луи… я тоже люблю тебя, — прошептал он. — Вот что я хотел сказать. На этот раз отстранился именно я. Понимая, что мы все еще стоим на пороге, я затолкнул нас внутрь и закрыл дверь. — Лестат… Боже, я думал, что потерял тебя навсегда. Следующее, что я знал, — мы были в спальне. Я лег на кровать и опустил его на себя. Наши движения были сумасшедшими, как если бы каждый из нас думал, что другой может исчезнуть в любой момент. Будто этими действиями мы подтверждали факт существования друг друга, что это не просто какой-то странный сон. Его рот и руки были везде: касались меня, лизали, целовали. Моя рубашка была задрана на груди, пока он играл с моими сосками, сжимая их между пальцами, посасывая и кусая поочередно. Мое дыхание застряло в горле, когда его рот двигался ниже, его губы, горячие, скользили по моему животу. Он поднял взгляд и положил руки по обе стороны от моей головы и просто посмотрел на меня. — Ты не представляешь, как долго я мечтал об этом моменте… Я едва мог расслышать шепот его слов, но они затронули что-то внутри меня и начали душить. — Я тоже, — все, что я смог выдавить. Он наклонился, и его губы нашли мои в очередной раз. Я протянул руку и расстегнул его брюки, одновременно вытягивая мой член из прорези в моих боксерах, чтобы мы терлись друг о друга. Я выгнулся вверх и прижал мои бедра к его, мне нравилось ощущать его член напротив моего. Его губы были на моих волосах, затем на ухе, щеке, виске, шее. Он, видимо, решил поцеловать каждый дюйм моего тела, с пят до головы, но я был в отчаянии, я не мог ждать, не сейчас. В другой раз, будет еще много других раз. — Лестат… Стат, пожалуйста! — он нужен мне ближе, нужен внутри меня. Он поцеловал меня в последний раз и немного перевернулся, потянувшись к ящику рядом с кроватью. Вскоре он нашел то, что искал, и тогда он стянул мои боксеры и отбросил их и мою рубашку в сторону. Я приподнялся и помог ему вылезти из его же рубашки и брюк, пройдясь поцелуями по его животу и вниз по его бедрам, пока проделывал это. Я видел, как он теряется в этом. Каждый поцелуй подтверждал его существование, каждый поцелуй делал его тело более реальным. Затем я поцеловал его в губы и снова потянул на себя, мой рот ни на мгновение не оставлял его. В то время как его язык исследовал мой рот, я почувствовал, что его покрытые гелем пальцы скользят в мою задницу, растягивая и массируя, пока я не мог больше терпеть и мне казалось, что я кончу прямо тут. Я ахнул, когда он вытащил их, но не успел я окончить звук, как я закричал уже от удовольствия, когда его член скользнул внутрь плавным движением. Перекинув мои колени за свои плечи, он начал двигаться ритмично, иногда выходя почти до конца, прежде чем погрузиться обратно. Все это время он проговаривал мое имя, снова и снова, почти как молитву. Руку на моем член двигалась в одном ритме, пока другая сжимала и разжимала мои волосы. — Стат! — я чувствовал, как мои мышцы напрягаются, пока мой оргазм приближался, и через несколько секунд после того, как я кончил, я почувствовал, как содрогается его тело, когда он изливался внутрь меня.

***

Мы лежали, восстанавливаясь, в течение некоторого времени. Мы никогда раньше не лежали просто так, в объятиях друг друга в течение длительных периодов времени по-настоящему, как сейчас, за исключением тех немногих раз, когда делили один гроб. Одному из нас всегда становилось неуютно от близости, и мы прерывали контакт. Секс — это одно, — и секс в те времена всегда развивался от насилия, мы были слишком неуверенны в себе, слишком неуверенны в друг друге, чтобы инициировать его любым другим способом, — но такое мирное единение было слишком болезненным, от этого мы хотели получить то, что, по нашей глупости мы думали, получить не можем. И тогда, конечно, всегда была Клодия, но, как оказалось, мы не смогли ничего от нее скрыть. Так что это было нечто новое, и, Боже, это было так приятно. Положить голову ему на грудь и знать, без тени сомнения, что я был любим. Но даже сейчас, это не продлилось слишком долго. Излишне много я хотел спросить, так многое мне нужно было знать, что я даже не знал, с чего начать. Тогда мысль пришла ко мне. Я повернулся и оттолкнулся вверх на локтях. — Как ты узнал, где я живу? — Хм-м? — он посмотрел на меня лениво. — Ох, после того, как я увидел тебя в лифте, я спустился в вестибюль и спросил, знают ли они кого-нибудь по имени Луи, который подходил бы под твое описание, но они не сказали, где ты работаешь… Ублюдки, — мрачный взгляд пересек его лицо, и я увидел, что у него все еще такой же прескверный характер, каков был всегда. — Я довольно взбесился и приготовился навредить кому-то, как эта женщина подошла ко мне и сказала, что я выгляжу как раз то, что тебе нужно, чтобы поднять твое настроение, — он лукаво усмехнулся. — Она сказала, что я прямо твой тип, — я застонал, но он продолжил: — Потом она дала мне твой адрес и взяла с меня обещание позаботиться о тебе, — я застонал еще громче и уткнулся лицом в мои руки. Шона! Но я не мог злиться на нее, как бы стыдно мне ни было за ее поведение. Если бы она не дала Лестату мой адрес, то кто знает, увидел бы я его когда-нибудь снова. Святая Шона, вот кем она была. Я снова лег и прижался ближе к нему, удовлетворенно вздохнув. — Тогда, думаю, я большой должник Шоны. Он засмеялся, но затем его выражение стало серьезным. — Как… Как много ты помнишь? — Теперь я помню все, но я еще не привык, — я рассказал ему, как всегда видел сны, но как в прошлом году они стали более интенсивными и более реалистичными, приведя меня к окончательному сну о моей собственной гибели. Затем я рассказал ему о том, как я нашел его тело в гостиной, и о Клодии и моем самоубийстве. Слезы навернулись на его глаза во время моего пересказа, но он не прерывал — только сжал меня крепче и тихо слушал, впитывая каждое слово. — Я всегда знал, — начал он. — С тех пор как я был маленьким мальчиком, у меня всегда были воспоминания о другой жизни. Все это время я жил с осознанием того, что я никогда не говорил тебе, что люблю тебя, — я видел вновь образовавшиеся слезы, когда он продолжил: — Ты знаешь, сколько раз я думал о том, как все могло быть иначе… Ну, я хотел бы сделать многие вещи по-другому. Много чего я хотел бы изменить, но это уже мелкие детали. Единственное, что всегда преследовало меня, — это что было бы, если бы я остался, пока ты не проснулся. Если бы я только не ушел в гостиную один… Тогда я прервал его: — У меня схожие мысли. Постоянно: что было бы, если бы я только предупредил тебя, если бы я сказал тебе то, что она сказала мне… Ты прав, есть миллион вещей, которые я хотел бы сделать по-другому. Миллион «что если»… — Но сейчас все по-другому, Луи. Мы не должны больше совершать тех же ошибок. Нам дали шанс сделать это снова… — Ты думаешь, Клодия тоже где-то здесь? — Я не знаю. Но я надеюсь, что, где бы она ни была, она счастлива. Если она жива, надеюсь, на этот раз у нее есть родители, которые менее безответственные, чем были мы, — я запомнил ее последние слова, что она хотела бы, чтобы я любил ее так же, как я любил Лестата. — Я надеюсь, что она влюбится в кого-то, кто сможет полюбить ее в ответ… Я задаюсь вопросом, а что если все те люди, которые говорят, что они когда-то были Наполеоном или Королевой Викторией, не просто обманывают себя. Может быть, что бы ни случилось, мы всегда — это те же мы, кем были до, с теми же проблемами и теми же страхами. Может быть, есть какая-то существенная часть нашей души, которая определяет нашу физическую структуру и наши личности. Или, может, наш случай индивидуален, и Лестату и мне дали еще один шанс, чтобы сделать все правильно. Я не знаю. Я не знаю, узнаем ли мы когда-нибудь. И прямо сейчас, мне плевать. Я вернул Лестата, и это все что имеет значение Я молчал слишком долгое время. — Хватит плаксивых мыслей, — ухмыльнулся он. — Нам еще многое нужно наверстать, — он потянулся и провел рукой вверх по моему бедру. И правда, так много…