Трава, пергамент, порох

Гермиона ушла в выручай-комнату на вечер пятницы тринадцатого числа. Поминутно озираясь, она кралась почти на носочках по стылым коридорам замка. Руки оттягивала довольно вместительная коробка, уменьшить которую было нельзя — к ритуальным вещам вообще не стоило лишний раз применять магию. От Гарри и Рона избавиться было трудно, но она отделалась школьным дежурством (Рон, как всегда перепутал, и сегодня была не её очередь, но его невнимательность к лучшему), а никто другой бы и не волновался. Ей было не по себе, и в любую секунду она была готова сорваться на бег, скорее обратно, чем вперед. Но природное упрямство не давало ей отступить, да что там, даже признать, что можно отступить, особенно после того, как зашла так далеко. На этот раз, помещение совсем не напоминало тренировочный зал, в котором они собирались раньше для занятий ОД. Неуютный грот без окон, даром, что восьмой этаж. Из тьмы стен на нее смотрели незнакомые символы и руны. На полу чья-то заботливая рука уже создала меловой круг, в который можно было вписать что угодно, если уметь. Но подобному в школе не учили, ритуалистика почти всегда — темная магия. Её дыхание, громкое, словно шквальный ветер, отскакивало от стен этого места. Она готовилась очень долго. Гораздо раньше, чем поняла, что закончится именно этим. Когда на первом курсе на день всех влюбленных, она получила небольшую коробку домашних конфеток за завтраком, Гермиона посчитала, что от родителей. Записки не было, но она все равно без опаски развернула коробку и даже съела парочку — мама недавно увлеклась домашней готовкой. И только потом увидела довольные рожи близнецов, которые очень пристально на нее пялились, что было им не свойственно. Конфеты встали поперек горла, однако выплевывать их было уже поздно. Только вот два дня до этого она случайно сдала одну из их шуточек Перси. Рон честно предупредил её, что последствия могут быть самыми интересными, и ей бы лучше сверкая пятками бежать к мадам Помфри. Однако, Гермиона посчитала, что трансфигурация важнее, чем действие конфет, которое к тому же не спешило проявляться. Это потом она поняла, что они туда добавили какой-то мощный афодризиак. За неимением опыта в подобных вещах, она чувствовала только, что её мутит и шатает. А еще понимала, что зарвавшихся мальчишек следовало проучить. Будь она не такой… справедливой, может ничего бы и не было. По её подсчетам и пониманию это место одно из четырех в Хогвартсе, где вообще можно было заняться этим. Большой зал для использования условно запрещенного колдовства выбрал бы только сумасшедший, на кухне её сдадут эльфы, а в подземелья Салазара тащиться вообще не стоило, и на это имелся целый ряд причин, начиная с того, что открыть это место без шума или Гарри не получится, заканчивая вонючей тушей гниющего василиска. Гермиона открыла коробку, достала оттуда тяжелую золотую чашу, свечи, жестянку с меловым порошком (не думать, не думать из чего!), нож, матово посверкивающий темным лезвием, молоко, хлеб и фиал с куриной кровью. Как только вещи оказались на полу возле круга, Гермиона, мысленно содрогнувшись, открыла крышку банки. Затем достала из кармана большую цыганскую иглу (нож пускать в дело было рано) и с силой наколола палец. Кровь течь не желала, но Гермиона с силой сдавила палец и окунула его в порох. Первая руна показалась кривоватой. Теперь у авроров появилось полное право засунуть её на пол года в Азкабан, если поймают. Но выручай-комната погасит эманации, а в таком месте как Хогвартс трудно найти хоть что-то, не говоря о слабеньком ритуале без жертвы — молоко и хлеб это не так уж и глобально. Куриная кровь… в идеале должна была заменить её менструальную, потому что до «этих дней» оставалась еще добрая неделя, а с прошлого месяца оставить флакон не вышло — Амбридж и её режим наседали так, что хранить подобные вещи становилось опасно. В тот же вечер Гермиона засела в библиотеке и через некоторое время нашла в одной из книг заклинание дружелюбия — не слишком тяжелое, подходящее для первокурсницы вроде неё. Оно было сродни ментальной магии, заставляя мага чувствовать положительные эмоции к людям. Это то, что было нужно. И не обидно, и приносит положительный эффект, и, кажется, даже без особых побочных явлений. Гермиона вернулась в гостиную, думая о том, как бы применить его на близнецах-приколистах. Однако братьев пришлось подождать, потому что пришли они намного позже, чем наступил отбой. Гермионе было неловко думать, что они могли делать в день всех влюбленных. Возможно, они гуляли не одни, а с… девушками? Ну и кем она будет после этого, если окажется, что догадка верна? Дурочкой? Преследовательницей? А еще думалось о том, что колдовать во внеурочное время, но не во имя подготовки к занятиям, это какое-то нарушение. И Гермиона может наломать дров с этой ненужной местью. Было даже немного страшно, третьекурсники всё-таки, а она мелкая сопливая первокурсница. Однако все эти умные мысли испарились, стоило только братьям прокрасться в гостиную, где уже не осталось народу кроме самой Гермионы и парочки пятикурсников, милующихся с другой стороны комнаты. Братья, кажется, отпустили очередную шуточку про её страсть к учебе, какую — уже и забылось, а девочка, взвинченная за этот день, внезапно и бесстрашно завелась с пол оборота. Слово за слово, и Гермиона вскочила, взмахнула палочкой, кажется, даже правильно, и выпалила заклинание. Один из близнецов, не тот, в которого она целилась, отлетел к стенке и сшиб столик с книгами. Джордж тут же вскинулся и принялся тормошить братца, который валялся в отключке. Пятикурсники тоже всполошились, напуганные внезапным шумом. Они шикнули на малышню, подняли третьекурсника, бегло его осмотрели и не найдя видимых повреждений, отстали. А, испуганную Гермиону, отправили спать — от греха. Руны выписывались с трудом. Мало того, что порошок не хотел ложиться, так еще и кровь текла слабо, все время приходилось сжимать палец. Она пол ночи не могла сомкнуть глаз, размышляя о том, что наворотила. Фреда было жалко. А еще жальче себя, потому что за такие проделки могут и из школы выгнать или накостылять ей лично. Пламя от единственного факела плясало в глазах и на стенах, заставляя золотые руны подмигивать. Она, в общем, не хотела никому причинять вреда, но вышло, как вышло. Кровь из пальца перестала течь даже под большим нажимом на седьмой руне. Пришлось колоть другой. Самое противное во всех этих ритуалах — нельзя использовать целебные чары, заживать должно само. Так что ходить ей завтра с исколотыми руками. В тринадцать лет Гермиона впервые осознала себя девушкой. Нет, она и раньше подозревала, что девочки и мальчики отличаются друг от друга, даже более того, на сексуальном воспитании в магловской школе цитировала вызубренные наизусть параграфы учебника (родители-дантисты это врачи, это обязывает). Но первая менструация и, да что таиться, хотя и стыдно, влюбленность в блистательного вруна Гилдероя Локхарта сделали свое дело, убедив её в этом окончательно. Каждый месяц с содроганием приходилось ждать «этих дней». Гормоны начали цвести буйным цветом, однажды разукрасив её лицо россыпью прыщей, избавиться от которых, удалось с трудом и помощью Лаванды. Из приятного оказалось то, что все положенные выпуклости начали оформляться в стратегически важных местах, и мама даже купила ей бюстгальтер. На втором курсе день святого Валентина должен был пройти мимо неё. Она почти все зимние каникулы провалялась в больничном крыле. Домашнее задание, правда, было сделано в рекордные сроки, но сверх того прочитать ничего не удавалось — в библиотеку её не пускали, да и она сама бы не пошла в кошачьем виде. Однако розовую вакханалию трудно было не заметить даже с её занятостью. Профессор Локхарт устроил настоящую феерию в Большом зале с эльфами-купидонами. Гермиона и сама поддалась всеобщему сумасшествию, отправив достаточно скромную валентинку Локхарту. И хотя он нравился ей теперь значительно меньше, чем в начале года, но она все же питала надежду, робкую и слабеющую с каждым днем, что он не врал в своих книгах. Больше никому не посылала — на мальчишек-одногодок смотреть было неинтересно, они все были какие-то маленькие и глуповатые. А если учитывать, что она была почти на год старше любого из своих однокурсников, то ей и вовсе становилось невыносимо тоскливо. Гермиона почувствовала, как зачесались глаза, словно от слёз, но щеки были сухими. На этот раз ей снова были присланы конфеты без подписи, но Гермиона, наученная прошлогодним опытом не стала к ним даже прикасаться. А вот малюсенький медальон, кнат на шнурке, который впихнул ей в библиотеке эльф-посыльный, она неожиданно взяла. И он будто прилип к ладоням, стоило ей только неаккуратно коснуться вещицы, когда беспардонный и хмурый эльф припер её к стенке. Он подействовал, как только Гермиона покинула празднично-пустынную библиотеку. В голове оказалось глухо и пусто, и только сердце набатом стучало в ушах, перебивая любую мысль. Какой-то незнакомый шестикурсник со Слизерина столкнулся с ней на подступах к обители знаний, и Гермиона осознала себя, только отстранившись от парня. Тот вылупился на меленькую второкурсницу, словно увидел смерть, огромными круглыми глазами. Гермиона охнула, отскочила и попятилась назад, скрываясь за поворотом. И затем она побежала. Быстро. До боли в боку, до хрипов в горле. Бесполезные, лихорадочные мысли со скоростью света метались в кудрявой голове, заставив позабыть про опасность, совсем про всё позабыть. Она его поцеловала. Как? Как она могла это сделать? Незнакомого парня. Намного старше. Слизеринца. Впрочем, ответ лежал на поверхности — висел на её шее небольшим медальоном. Всю душу затопило яростью. Не бессильной, вовсе нет. Упругой, хлёсткой, холодной. Братья Уизли. Сволочи. Этого стоило ждать. И она, вопреки всему своему человеколюбию и стремлению к соблюдению правил, была готова. На этот раз она действовала тоньше. Редкие ингредиенты для одного весьма любопытного зелья, она утащила из кладовки профессора Снейпа вместе с рогом двурога и шкуркой бумсланга для Оборотного. Варила там же, в туалете плаксы Миртл, только вот булькало оно в разы меньше, чем в соседнем котле — всего-то три дня, Гарри и Рон даже не заметили, что она создает что-то еще. Всего-то и делов, что подлить по несколько капель братьям в кубки, пока они увлечены подтруниванием над Роном — и на следующий день оба прописаны в Больничное крыло. Слава Мерлину, зелье повышения потенции не давало такую нагрузку на сердце как магловские таблетки, а легковозбудимость в их возрасте даже не является девиацией. Руки уже были исколоты, когда она дочертила последнюю руну. Теперь Гермиона порошком принялась вычерчивать гептаграмму, стараясь не ошибиться в расположении линий. Впрочем, основную суть здесь играла вовсе не точность рисунка, а сама магия. Тихим шепотом, едва ли отличимым от дыхания, она произносила заговор: мягкий и напевный, почти колыбельная. К концу второго курса она окончательно поняла, насколько не образованна магически (и близнецы приняли в этом перманентно живое участие, не явное, но его не удавалось лишиться без мадам Помпфри). Именно это, а еще история с застыванием, подвигли её на более серьезный подход к учёбе, так что из возможных вариантов новых дисциплин она выбрала все. На третьем курсе её дни стали походить на бесконечную череду ярких пятен. Профессор МакГонагал достала ей настоящий хроноворот и разрешила им пользоваться под строжайшим секретом — только бы она успевала. Учёба. Учёба. Учёба. Прыжки во времени требовали невероятной концентрации, и на них уходило всё её время и силы. Изредка выныривая из бесконечных занятий и домашних заданий, она видела перед собой обеспокоенного Гарри или взбешенного Живоглотом Рона. Последнее удручало и обижало её, неожиданно, почти до слёз. Время для нее теперь пошло совершенно по-другому. Там где у её однокурсников уходил час, она теряла три. Еще и Хагрид с его Клювокрылом, которого наказали совершенно не заслуженно и не справедливо. Гермиона училась. На занятиях. В общей гостиной. В коридорах. Читала магическое право. И снова училась в библиотеке. Воспоминаний больше не было. Были знания. Близнецы тоже постоянно там ошивались, то ли готовясь к СОВ, то ли просто валяя дурака, но их идиотские шутки и веселье стали служить белым шумом на фоне её бесконечных проблем. Гарри и Рон, обещавшие помогать, вовсе не помогали. И даже то, что она забросила Прорицания на Рождество, не давало ей достаточно отдыха, времени и покоя. Когда наступил день святого Валентина, Гермиона не помнила. Все эти влюбленные парочки и вовсе прошли бы мимо неё, но близнецы, которых она все еще не различала, снова напомнили о себе. Они подсунули ей Амортенцию: сочная трава и чистый пергамент. Как, Гермиона в своих вечных временных петлях даже и не понимала, но слышала о ней достаточно, чтоб сквозь муть помешательства опознать симптомы, хотя изучать данное зелье они должны были только на шестом курсе. Слава Мерлину, им в голову не пришло влюбить её в обоих — иначе бы её просто разорвало пополам. Она бродила весь день по школе, не обращая внимания на удивленные взгляды, пока не натолкнулась на одного из братьев-близнецов в каком-то пустом коридоре. Если быть точной, то она натолкнулась на обоих, потому что те были неразрывны, но уж теперь она могла их отличить. Затуманенными мозгами она не соображала почти ничего, кроме того, что ей нужен он. Рыжие волосы, чуть длиннее, чем нужно, хитрые и внимательные голубые глаза, достаточно тонкий нос и россыпь веснушек, которые не согнала даже зима. Он. Именно он. Девушке хотелось разреветься от облегчения и счастья. Они тоже увидели её. Нахальные. Наглые. Рыжие. Одинаковые злорадные предвкушающие улыбки. Кажется, говорили какие-то мерзости. О том, что её стоит раззадорить, и она сама прибежит, о том, что её подтолкнуть, и она оказывается не такой неприступной, как они считали. И еще много чего отвратительного, это было не важно. Она даже не слушала. Ничего не было важно пока рядом с ней стояло её божество и, улыбаясь, тянуло к ней свои руки. Её избранник. Её суженый. — Я тебя люблю, — прошептала она, кидаясь к нему и ошалело впиваясь губами в уже родные губы. Зубы стукнулись о зубы, а его растерянная рука легла ей на поясницу, а вторая нырнула в спутанную гриву волос. В тот же миг ей прямо в голову прилетело какое-то заклинание. И мир померк. Когда она очнулась, на языке все еще оставался неприятный привкус нейтрализатора. Братьев-идиотов рядом не было. Ей яростно захотелось раскрутить маховик. Мутная дурь помешательства выветрилась из головы, оставляя девушку наедине со смутным желанием придушить двух подонков, а потом накинуть на свою шею золотую цепочку и отвести от себя всякие подозрения. Ах, если бы все было так просто. Она в одиночку сидела, прислонившись к стене, в том же коридоре, где она последний раз была в сознании. Холодно не было, даже наоборот снизу припекало. Под задницу и спину чья-то заботливая рука засунула её собственную сумку с наложенным на нее заклинанием нагрева. Они могли её изнасиловать, могли сделать с ней все, что угодно — они сломили её волю. Это было мерзко и стыдно. Злой азарт накатил волной. Братья напросились. Так просто она это не оставит. Определенно. В библиотеке вообще было достаточно книг на данную тематику. Особенно в Запретной секции. Оказалось, она пролежала в том коридоре около четырех часов — уж что, а за временем она теперь следила неотступно. Убеждая себя, что это неправильно, она, тем не менее, не могла больше себя сдерживать. Раскрутила маховик на семь оборотов — раньше так далеко никогда. Двух часов хватило на то, чтоб найти идеальный способ отомстить. Потом выпросить у мадам Помпфри под большим секретом нейтрализатор Амортенции «для подружки». Еще с полчаса она блуждала по замку, в итоге вернувшись на то место, откуда пришла, чтоб застать конец разговора и свой отчаянный вскрик-признание. Гермиона, не чувствуя земли под ногами, выскочила из поворота и бросила заклинание, больше похожее на произвольную вспышку, кажется Ступефай, такой силы, что оно тут же уложило всех троих. Конечно, ей не стоило встречаться с самой собой, но то, что она проснется через несколько часов и сама себя не увидит, давало шанс на поправимость затеи. Да и братцы должны были не скоро очухаться, если подстраховать себя сонным заклинанием. Времени было более чем достаточно, и план подвергся значительной корректировке. Сначала она обеспечила самой себе подстилку, а то так и почки отморозить можно. Потом вылила себе другой нейтрализатор в рот, зная, что это поможет. Трансфигурировала свое перо в небольшой канцелярский ножичек. Эскуро очистила подошвы ботинок близнецов, и начала вырезать. Одному из братьев «Мягкость и доброту к людям», второму — сердце предательски вздрогнуло от не до конца выветрившегося зелья — «Любовь и спокойствие». Ничего криминального, никаких смертей и болезней, но для этих двух подобные чувства и были самым подлыми наказанием. Вот уж где изощрённая месть — призвать рунами судьбу, буквально положить им нужную тропу под ноги, выписать им путь на обуви. Братья вряд ли поймут, что она там вырезала, ведь она знала точно, руны они не посещали. И пусть её знания не были такими уж обширными, но что могла она сделала. Затем она наложила чары прочности на обувь — чтоб не стерлось. Возникала подлая мыслишка наградить их еще чем-то мерзким, но от нее пришлось отказаться. Чем оригинальней заклинание, тем больше шанс, что подумают на неё. Нет, этим займется позже. Гермиона разве что наколдовала им безобидное удлинение волос, чтоб можно было подумать, что это не она. И едва успела скрыться, когда они начали приходить в себя. Особенно приятно было мстить второй раз. Это придавало картине какое-то завершение, вишенку на торте, когда она в одном из темных коридоров шмальнула по братьям прицельными заклинаниями раздувания. С первым прошло успешно, а вот второй отпрыгнул в нишу, чем спасся от достаточно унизительного обращения в Больничное крыло, потому что его половой орган, в который девушка целилась, стал непропорционально большим и распухшим. А после этого произошла какая-то странная аномалия, потому что по-другому извинения от братцев Уизли назвать было невозможно. Оба подошли к ней в библиотеке при большом скоплении народа (иначе она бы шарахнулась от них как можно дальше) и принесли ей почти официальные извинения. Впрочем, без заверений, что подобного больше не случится — не стали лицемерить. Когда гептаграмма была готова и все руны были вписаны, все кроме одной, Гермиона наконец-то оторвалась от рисунка и вышла из круга. В ритуале ничего не должно было её ограничивать, а это значило, что на ней вообще ничего не должно было быть. Она снимала одежду, словно шла на эшафот или к виселице, медленно-медленно. Простая ученическая мантия, свитер, джинсы, колготы, блузка, лифчик, трусы, даже резинка и шпильки из прически. Чувствовать саму себя наедине со своей кожей было странно. Нет, она естественно мылась в душе, бывало, даже трогала себя там, чтоб получить разрядку, но это было совершенно не то. Не так волнующе, не так чувственно. Не так страшно. Гермиона пыталась занять мысли чем угодно, лишь бы это помогало не думать о том, что она собиралась сотворить. Уверенность покидала её с каждым выдохом, с каждым шевелением груди. Она не очень-то любила квидич. Если бы Гарри не играл, Гермиона и вовсе бы не приходила на матчи. И тем удивительнее было для неё согласиться на посещение Чемпионата мира. Впрочем, Рон и Джинни в один голос называли это событием целой эпохи, а мистер Уизли достал ей билет и лично прибыл вместе с младшими сыновьями, подключив её родителям камин для этих целей. Рон как всегда весь измазался в саже, и выглядел смешным и немного жалким. Близнецы зыркали заинтересованно из-под длинных челок, двигаясь так синхронно, будто не только читали мысли друг друга, а были единым существом. Рыжие, нахальные, без мантий они казались более коренастыми, и больше не походили на двух помоечных задиристых рыжих котов. Теперь это были откормленные домашние задиристые рыжие коты. И Гермиона сама бы себе не призналась, но, несмотря на их похожесть, она теперь точно могла сказать, что они разные. Её будто било током от одного его присутствия, хоть зелье то давно выветрилось. Она не могла пошевелиться при нем. Чем больше она наблюдала из-под прикрытых век, тем сильнее становилось это непонятное томление. И потом, когда глубокой ночью, слушая размеренное дыхание Джинни, она касалась себя, её почти не удивило, что она в первую очередь подумала о нем. Сам кубок мира действительно был великолепен, и хотя она мало запоминала имена, Гермиона вынуждена была признать, что восторг толпы передался и ей, и игра была замечательной. В отличии от школьных матчей, тут чувствовался настоящий профессионализм и зрелищность восхищала. Жаль только, что потом случилось, что случилось. Но в школе было безопасно. И она надеялась, что в этом году наконец-то все станет спокойно. Ведь нужно же им когда-то учиться, а не гоняться за одержимым психом, убивать василисков и спасаться от свор дементоров. Однако год не задался. Тремудрый турнир и участие Гарри в нем похоронили надежды Гермионы на спокойствие. Да еще и Рон вел себя как последний идиот, позавидовав славе Гарри. Гермиона пыталась их мирить, но переупрямить двух баранов не так уж просто, так что в итоге и она сама спустила все на тормозах. Кроме того, она то и дело ловила себя на том, что пялится в сторону близнецов, и от этого злилась. Злилась, но снова ловила себя на том, что щурит глаза, пытаясь подсчитать веснушки у него на носу. Другие рядом с ним… блекли. Были не такими яркими, обаятельными, живыми, рыжими. И сколько не умоляй она себя это не замечать, сколько бы не бежала от самой себя — не выходило. Признаться бы ему в своих… чувствах? Да он первый поднимет её на смех! А потом еще разнесет это по всей школе, не дав ей ни опомниться, ни оправдать себя. Нет, ей гораздо проще было его забыть. Притвориться, что ничего не происходит. Это был идеальный вариант. Выручила, как всегда, библиотека: домашние задания и заклинания для турнира сами себя не сделают и не найдут. Единственное что её раздражало в этом месте — Виктор Крам, молодое болгарское всё, и его фанатки. Нож матово блестел в свете единственного факела у дальней стены. Ей придется резать саму себя. Когда случился первый тур турнира Гермиона там, на трибунах едва ли не поседела. Ей хотелось зажмуриться, не видеть ничего, но глаза неотрывно до боли следили за чемпионами. И от облегчения, что с Гарри ничего не случилось, она едва не упала в обморок. Рон выглядел не лучше, а в его глазах тоска и обида сменились на неподдельное беспокойство. Он наконец-то начал понимать, что Гарри вляпался. Гермиона подозревала, что именно близнецы устроили праздник в гостиной факультета. Никто иной не смог бы так угадать настроение толпы. Теперь никто не косился на Гарри, все гриффиндорцы были счастливы, что и у них есть свой герой сегодня. Гарри и сам был рад сверх меры. А на коленях у Фреда сидела Анджелина Джонсон. И она, похоже, была не просто его коллегой по команде. В голове стало гулко и пусто. Гермиона на миг застыла, не двинуться, но тут кто-то нечаянно толкнул её плечом, и будто спусковой крючок нажал. Яд, пламя потекли по венам вместо крови. Бутылка со сливочным пивом в руках темноволосой девушки лопнула, оросив все вокруг осколками и сливочным пивом, но все только засмеялись, посчитав это за шутку. Анжелина вскрикнула, стряхнула несколько окровавленных кусков стекла, впившихся в руку и наколдовала заживляющее и очищающее. Возможно, ей нужна была гексаграмма, потому число у ревности — шесть. Гермиона прикусила губу, помотала головой и потянулась к фиалу с кровью, который лежал рядом с кругом. Теперь руны нужно было нанести на саму себя. Когда Крам начал крутиться вокруг неё, Гермиона не придала этому особого значения, разве что подумала, что его фанатки стали еще более назойливыми. Когда он несколько раз пытался с ней заговорить на ломаном английском, она вежливо или не очень улыбалась, отвечала на его вопрос, но тут же продолжала заниматься своими делами. Тем больше было её удивление, когда Крам внезапно пригласил её на бал — тот самый Святочный бал, о котором недавно профессор Макгонагал говорила на трансфигурации. Он хмуро, но как-то даже трогательно, смотрел из-под своих густых бровей, так что Гермиона поверила сразу: этот парень над ней не подшучивает, он не хочет её обидеть. На мгновение, перед тем как согласиться, Гермиона позволила мучительно засомневаться. Ей хотелось, чтоб кое-кто другой пригласил её. Но была тысяча и одна причина, почему он никогда так не сделает. И то, что она вообще об этом задумалась, заставляло чувствовать её не в своей тарелке. Мысли о подобном могли прийти только сумасшедшей. И она согласилась. Святочный бал был великолепен. Голубая парадная мантия очень ей шла, легкий макияж делал лицо утонченным, а прическа, с которой она провозилась несколько часов, действительно удалась. Виктор в парадном костюме своей школы выглядел представительно и даже грозно, и Гермиона мимо воли замечала с какой ревностью и негодованием на неё пялится половина школы. Это… приносило удовлетворение. Он танцевал где-то рядом. И сердце болезненно ухало, и подпрыгивало к желудку. Она так и не осмелилась сама к нему подойти. Да что там, даже посмотреть не осмелилась. Глупо позориться перед всей школой после триумфа. Это, а еще Рон с его дурью, испаршивили ей весь праздник. Она проревела в подушку почти всю ночь. Со вторым испытанием проблем было еще больше. Сначала Гарри ничего не хотел делать, мотаясь из крайности в крайность, от триумфа до апатии. А потом они искали. Искали. Искали, но не находили. И когда Гермиона отчаялась, их забрали. Наверное, к лучшему, что все испытание она не была в сознании под толщей воды, а не на трибуне. Иначе от напряжения она бы умерла. Все подошло к концу, и Крам смотрел на нее с ореховой тоской, а она едва сдерживалась, чтоб обернуться. Там на трибунах был тот, кому она хотела посмотреть в глаза. Чужой. Он был чужой. И она не имела на него права. Даже по имени назвать было просто не возможно. На этот раз она знала, что они что-то добавили ей в кубок. Как не смешно и глупо, и даже вовсе не оригинально. На них не похоже. Огромный большой зал шумел сотнями голосов. Небольшой подарок от Виктора лежал в сумке так и не распечатанный. Она пыталась с ним забыться. Она пыталась его целовать. Она не чувствовала ничего, кроме легкого раздражения и любопытства, в отличии, от явно влюбленного Виктора. Это было подлостью и глупостью, но девушка ощущала себя слишком малодушной, чтоб все переиграть. Это была её беда. Приворотное снова пахло для нее почти тем же, чем и в прошлом году: свежескошенная трава, новый пергамент, и только резкая нотка пороха разрывала этот тандем. Унизить её здесь, в окружении толпы народа попахивало предательством. Решиться было делом нескольких секунд только по тому, что она уже была готова. Гермиона встретилась глазами с Фредом, который обнимал Анджелину. Будто отмерла. Хмыкнула и демонстративно отхлебнула. А затем ухмыльнулась ему, отсалютовав ошалевшему парню кубком. Ничего. С ней ничего не случится. Потому что все что могло, уже произошло. И она приняла игру. Он сам сделал её такой. Закружил, втянул, одурачил, унизил, заставил пойти за собой, не зная, куда ведет. Впрочем, она так и не ответила ему. Все закрутилось с бешеной скоростью. Нужно было помочь Гарри с третьим туром, а это выгрызало почти все её свободное время… и позволяло не думать: ни о Викторе и своей бесчестности, ни о Фреде, столкновение с которым причиняло почти физическую боль. А потом воскрес Волдеморт. И стало не до того. На каникулах газеты сходили с ума, пытаясь опровергнуть то, что сказал Избранный. Гермиона понимала, что паника не выгодна для власти, но опасность, которая возродилась в волшебном мире, перевешивала всё: люди должны были знать, что грядет. Орден спешно отправил родителей Гермионы «в отпуск». Пожиратели, доберись они до них, могли сотворить с маглами всё, что угодно. Сама же она отправилась на Гримо к Сириусу и Уизли. К… Фреду. Дело конечно было в нём, но не только. Она безумно волновалась за Гарри. Он остался там во внешнем мире, совсем один без помощи и поддержки, сходящий с ума от чувства вины, а Дамблдор запретил ему даже писать. Миссис Уизли рассудила видимо, что если они будут заняты делом, времени на глупости не останется, и впрягла их в уборку дома, длящуюся весь день. Вечера же безраздельно принадлежали библиотеке. Не сказать, чтоб в этом месте было безопасно. Некоторые тома так и норовили оттяпать ей руку или сделать что похуже, но при должном умении и с ними можно было уладить. Это там она нашла книгу по ритуальной магии, сама себе удивилась, когда переписала этот ритуал. Привязка. Присушка. Она, кажется, уже тогда поняла, что осмелится… только бы повод, только малейший повод. Тот, который не заставил себя ждать. Фред часто наблюдал за ней из-за угла. Каким-то шестым чувством она знала, что он не отрывает взгляда от её макушки. Это чувство заставляло распрямить спину, оно приковывало, давило на плечи. Им обоим хватало упрямства. Иначе они бы прекратили эту игру давным-давно, и смирились с тем, что на каждый выпад последует ответ. Год за годом они пытались подчинить друг друга, но каждый был умнее и проворнее друг друга, и в этом была их беда. У него были горячие руки. Они касались плеч, ныряли в растрепанные крученые мелким бесом волосы, касались висков и лица. Гермиона была словно пьяная. Словно дикая кошка, которую гладят, но стоит ей выказать раздражение, как её тут же отбросят, потому что иначе она выпустит когти и распорет ему глотку. Убить бы его. Гермиона как будто умирала от этого. И молчала. Буквально до крови сжимала губы, чувствуя медный привкус во рту. Потому что скажи хоть слово, и все закончится. Виктор, с которым она спешно разбежалась, стоило ему попытаться зайти куда-то дальше, Анжелина, от которой не было вестей, но страстное вокзальное прощание с которой она видела своими глазами, Гарри и Рон, то её самое первое и единственное признание под Амортенцией, явно ворованной у Снейпа — запечатывали рты намертво. Подлый. Какой же он подлый! Они целовались между вторым и третьим шкафом в огромной Блэковской библиотеке. Растресканные губы Фреда сминали её губы, а ладони сжимали полку у неё над головой. И если бы вместо старого дерева под его ладонями была её кожа, её кости — он бы их сломал. Гермиона не смела закрыть глаза, пытаясь запомнить намертво. Впечатать в себя этот образ, потому что другого раза могло и не быть. Не быть горячих губ. Горячих рук. Тепла тела, прижимавшего её к стеллажу. Ярких веснушек. Медных ресниц. Небесно-голубых глаз со зрачками, настолько огромными, что она могла в них утонуть. Только обычная его вежливая, веселая отстраненность. Только далекие улыбки, которые хотелось размазать по лицу кулаком от его безразличия. Когда Гарри приехал на Гриммо, вечера библиотеке закончились, потому что она была важна своему другу, гораздо больше, чем себе. Только в желудке все сжималось будто от боли. А по возвращению в школу их ждала мерзкая жаба Амбридж. Сука министерская. Гермиона понимала головой, что из себя представляет эта женщина, но эмоции… эмоции было почти невозможно подавить. До какого-то момента ей даже казалось, что их защитят, а вся эта дурь закончится. Казалось, в этом шатком мире, в это время, когда восстал Темный Лорд, Хогвартс даст им защиту. А потом Гарри стал приходить в общую гостиную с окровавленными руками. И она решилась на то, что не смогла бы провернуть в ином случае. Да, создать ОД требовало сил, настойчивости и упорства. Больше, чем она сама смогла бы. Но тут её неожиданно поддержал Рон, а следом и все остальные. Оставалось только гадать, чего в её одногодках было больше: желания научиться чему-то стоящему или ненависти к старой жабе. Кроме того, за тренировками легче было не думать. Не думать, не видеть, не знать, не понимать. Занять себя. Зацелованные красные губы, чужие объятия, счастливые улыбки. Джонсон с опьяненным взглядом и пухлыми губами. Довольный рыжий кот. Собственные рассаженные костяшки. Чужое попорченное имущество, хотя, казалось бы, кто на неё подумает. Легче было не видеть. Какой он бывает мягкий, особенно, когда подтрунивает над Джинни. Каким интересом горят глаза, когда он узнает нечто новое от Гарри. Как он упорен и тверд, когда борется за свои идеалы. Как он порой мечтательно смотрит в никуда, пока думает, что его никто не видит. Слишком яркий для нее. Слишком сильный. Слишком порывистый. Как в этом человеке сочетался гений и мучитель было отчаянно непонятно. Зачем ему она? К чему все эти игры с ней? Она не знала. Но чем дальше она это видела, тем в большее отчаянье приходила. А еще она его хотела. До содранных ногтей, до дрожи, до сбитого дыхания. Хотела ощутить на себе его тяжесть, в себе его твердость, вокруг себя тепло его тела. Губы на своих губах, кожу на своей коже. Вопить. Сорвать голос. Расцарапать спину. Мурчать, словно подружка помоечного кота в марте. Чужая кровь засыхала и неприятно стягивала кожу. Её тело было все исписано на первый взгляд хаотичными кровавыми рунами, которые должны были сделать то, что у нее не вышло бы никогда — привести его к ней. Привязать его к ней. Дыхание давалось с трудом. Больно. Мучительно больно. Больнее, чем она могла выдержать. Да, она этим отказывалась от всего. От независимости. От будущего. От иллюзии того, что она может справиться. От мысли о том, что она вольна поступать правильно и по законам совести. И Гермиона не знала, станет ли ей легче, привяжи она его, лиши она его воли. Но иначе тоже больше не могла. Девушка застыла, не решаясь начать то, ради чего все и затеяла. Еще минутку. Минуточку. Близнецы разошлись. Если раньше своими приколами они травились сами, то теперь они решили экспериментировать на младшекурсниках. Гермиона пыталась прижать их, но все, чего добилась — улыбок одного и внимательного насмешливого взгляда от другого. Им было абсолютно посрать, что она староста, и они должны её слушаться. И это бесило. Если бы Гарри поставил её хоть раз в пару хоть к одному из них, Гермиона выбила бы из них всю дурь. Но тут у её друга явно срабатывало чутье, и он не творил подобные глупости. А потом на Рождество Артур Уизли попал в больницу, и все его дети вместе с Гарри уехали в Лондон, оставив её одну. Она едва дождалась, когда можно будет выбраться из-под разъярённого взгляда Амбридж и присоединиться к ним. Рано или поздно это должно было случиться — между ними слишком долго было так много того, что не выразить словами. На второй или третий день, она даже не помнила когда, они столкнулись в коридоре, словно разноименные заряды, скрестились, словно два клинка, и впечатались друг в друга намертво. Двойная аппарация была не такой уж неприятной, если скакать недалеко. А на Гриммо было достаточно темных уголков. Он целовался горячо. Больно. Страстно. Сильные руки заламывали её ладони, сжимали, давили, убивали, подчиняли. И она подчинялась. Прогибалась. Плавилась под ним, под его напором, не мраморная, но восковая и податливая. Медь его ресниц, голубизна глаз, запах пороха, кружили голову, погружали в муть словно Амортенция. Его горячие руки бороздили её спину, а голубые глаза смотрели прямо в душу. Гермиона, не чуя себя от смелости, сама начала стягивать с него свитер. Запускать ладони в рыжие вихры. Мять застиранную футболку, теплую от его кожи. Не прекращая целовать и поддаваться поцелуям. Горячий язык скользил внутри её рта. Жадные губы снова и снова искали ответа. Он рывком стянул с нее свитер. Немного провозился с лифчиком, щекоча мозолистыми пальцами спину. Огладил плечи. Страшно. Снова поцеловал. Потом рванул вниз джинсы вместе с нижним бельем, оставив её голой. И она сама их переступила, как переступила через себя. Лекарство от страха и любви. Только он всё так же пах порохом. Ни слова о том, что девственница. Ни мысли о том, что будет больно. Только на краю сознания тупое ноющее ощущение, что он, наверное, считает её доступной — бежать к нему по первому щелчку пальцев. Но это не останавливало. Страшно был от другого. Сколько раз он уже пустил ей кровь? А сколько раз пытался? Фред невербально очистил кровать от пыли. Стянул с себя штаны. Прижался к ней всем телом, даря свое тепло, лаская руками спину, кусая плечи. И снова поцеловал. Его поцелуи завораживали, отнимали у нее возможность дышать. Нежность, которую было не выразить, кроме здесь, сейчас и именно так. Вставший член упруго прижимался к её животу где-то в районе пупка. В полутьме темной комнаты она не очень-то его разглядела, но заметив её взгляд, Фред сам взял её ладонь и заставил её коснуться, тронуть, провести по всей длине ладонью: от медных жестких лобковых волос до головки, мокрой от выступившей смазки. Удивительно, какая там была нежная кожа. Гермиона сделала это снова. И снова, в ответ услышав приглушенный стон. Но вот он сам коснулся её обнаженной груди, и девушку будто прошило током от макушки до кончиков пальцев. Он на миг заглянул ей в глаза, будто в чем-то убеждаясь, но затем снова повел ладонью по её груди, зацепив пальцами сосок. Её снова выгнуло, а он уже касался губами коричневых ореолов, заставив её пискнуть, от почти неприятного ощущения. Она и не знала, что её грудь настолько чувствительная. Его голову было удобно обнимать. Гладить. Впиваться в рыжие вихры. Впиваться короткими ногтями в основание шеи. Он будто признавал её власть над собой. И Гермиона сама потянула его на кровать. Вопреки всему, сначала он коснулся её ладонью. Ласково прошелся рукой по бедрам, оглаживая. И его немного шершавая кожа была ей приятна. Пальцы нырнули в самое нутро, легко касаясь лона, жесткие совершенно не похожие на её собственные. Фред смотрел. Внимательно, даже жадно. Гермионе хотелось спрятаться от этого взгляда. Затем он задвинул её половые губы, коснулся клитора в непонятной грубой ласке. Нагнулся и прижался губами к гладкому лобку, просто целуя кожу. Это было настолько смущающе, что Гермиона всхлипнула. Фред лег на нее сверху, кожа к коже. Он был горячим и тяжелым, и как будто заполнил собой весь её мир. Бедро не очень приятно потянуло, тело было непривычно к подобному. Но Гермиона только молча замерла, очнувшаяся и уговаривающая себя, не сойти с ума, не бояться. Фред обнял её, ткнувшись носом куда-то в волосы, на миг замер, и неумело больно вошёл, помогая себе ладонью. Несколько не слишком размашистых фрикций показались ей оглушающими. Каждая его секунда внутри будто загоняла раскаленные гвозди ей в мозг. Ей хотелось взвыть, но она лишь сильнее сжимала в кулаке простыни. Он дрожал и хмурился. Горячее дыхание в волосах. Капельки пота стекали с его висков и капали на её лоб. Гермиона чувствовала себя выкинутой на берег рыбой, которая не в состоянии даже пошевелиться. Ей было больно. Но больше не страшно. И спустя какое-то время, минуту, секунду, она даже почувствовала, что ей приятно его тело: жар, тяжесть, заполошное сердце под ладонью, сильные руки, на которые он переносил свой вес, и трогательная жилка в основании шеи. Сладкие поцелуи. Затем Фред вздрогнул всем телом, а внутри себя Гермиона ощутила тяжелую пульсацию. Она закрыла глаза, не уверенная, стоит ли ей их закрывать. Время будто превратилось в тягучий кисель. Она пришла в себя, когда он вытянул из неё перемазанный член: сперма, перемешанная с её кровью. Выглядело странно. Как-то неловко, Гермиона даже не знала, что он умеет чувствовать нечто подобное, Фред потянулся к тумбочке, на которой оставил свою палочку. Несколько заклинаний, очищающее на обоих и простынь, а на нее еще одно, кажется контрацептивное, о котором вскользь упоминала Лаванда. Потом он неожиданно вернулся к ней, лег рядом совершенно голый, обнял её и накрыл их затхлым покрывалом. И в окружении его рук она заснула. А когда проснулась, его уже не оказалось рядом. Ни намека. Ни словечка о том, что с ними случилось. Они вернулись в школу. Амбридж накрыла ОД и влепила им всем наказания. Братья продолжали исподтишка приторговывать какой-то дрянью, которой травились малолетки. Но на её замечания они всё так же не реагировали. Джонсон, как всегда, была здесь — таскалась за братьями в их почетной свите. Гермиона сходила с ума. У нее внутри все горело, словно там разверзся ад. В пустых стылых коридорах, в бессонных ночах, в Большом зале, полном безучастных лиц, она искала его голубые глаза и не находила. А потом она решилась. Будто это и не она вовсе вечно твердила о морали. Будто и не она вовсе старалась поступать по совести. Будто это и не она считала себя на светлой стороне. Из очередной своей записной книги извлекла описание ритуала. Нашла все, что нужно в выручай-комнате. Всё это богатство чернокнижника, кроме продуктов, она вытащила из склада хлама по предмету за раз, чтоб не привлечь внимание. Высчитала, когда можно, делая, будто на автомате, удивляясь, что знания, которые принесла ей школа можно использовать и так. И пришла сюда. Дверь отскочила громко, шлепнувшись о стену и подняв облако пыли. Гермиона замерла в неестественной позе, скрючившись, но даже не пытаясь прикрыться. Вся измазанная кровью перед гептагарммой. Тяжелый ритуальный нож, занесенный над собственным левым запястьем, оттягивал руку. Недвусмысленная сцена. В дверях стоял растрепанный Фред. Сбитое дыхание, словно он бежал в выручай-комнату, по меньшей мере, из Хогсмида. Перекошенная мантия, галстук съехал куда-то на плечо. Белый словно призрак, и россыпь сумасшедших пятен-веснушек на щеках и носу. Миг, и они схлестнулись взглядами. Долго. Внимательно. Гневно. Бешено. Широко открытыми глазами. Он так сильно сжал челюсть, что скулы заходили, обтянутые кожей на узковатом лице. От этого взгляда она без нитки на себе чувствовала себя еще более голой, словно он просканировал её рентгеном, словно пропустил через МРТ и слой за слоем содрал с нее кожу, плоть, все нутро до костей. Хотя Фред вряд ли знал, что такое МРТ. Она не шевелилась, застигнутая врасплох как воришка, как мышь под веником. Легкие жгло, но Гермиона даже дышать осмеливалась через раз. Ни слова друг другу о чувствах. Ни намека. До дрожи, до сумасшествия. Все эти годы. А теперь у него в глазах такое… Нож выскользнул из ослабевшей ладони и с каким-то вовсе не металлическим стуком упал на пол. Несколько шагов. Коротких быстрых. Пробирающих до самой глубины этой комнаты, заставляющих руны на потолке заходить ходуном. Его горячая ладонь сомкнулась на запястье. Обожгла. Приковала. Он за руку выдернул, заставив переступить через круг, словно через себя саму. Снова. И рывком прижал к себе. Непослушные горячие руки слегка подрагивали на её спине. Он понимал. Он знал, что это было и для чего. Фред никогда не был идиотом. Он дышал так тяжело, словно все еще бежал. Загнанный в тупик. Отчаянный идиот, который начал первым, но не справился с тем, что на себя навлек. Или не захотел справиться. Годами все эти зелья, привороты, приколы на тему секса. А все в итоге просто сводилось к… — Что ты творишь? Что же ты творишь, Гермиона? Моя, Гермиона… Гермиона ткнулась носом ему куда-то в плечо, чувствуя тепло шерстяной мантии и запах пороха. Как же она замерзла. Его запах дурманил. Сводил с ума. Как же он долго сводил её с ума. Голова кругом. Внезапно все стало неважно. И то, что он оттолкнет её, как только осознает, и то, что может даже не оттолкнет. Боль, страх, отчаянье слезали с неё пластами. И Гермиона заплакала.