Решения

— Цукки! Цукки! — как заведённый, шёпотом повторяет Ямагучи, одной рукой обнимая Цукишиму за шею, другой - отталкивая его плечо. — Это совсем неправильно, Цукки! — И что дальше? — А если кто-то зайдёт, Цукки? Они сразу все поймут! — Если ты перестанешь повторять мою фамилию через слово, это будет сделать сложнее, — раздраженно шипит Цукишима и наконец отрывается от шеи Ямагучи, давая возможность перевести дыхание. Ноги предательски подкашиваются. Если бы не колено, упирающееся в пах, и не сильные руки, которые больно, но чертовски классно сжимают бока, Ямагучи бы съехал по стенке кабинки прямиком на грязный пол туалета. — Прости, — шепчет он, против воли цепляясь за пиджак на плече, которое только что отталкивал, облизывает влажные губы и сглатывает, ощущая, как по спине прокатывается волна мурашек. Цукишима смотрит внимательно, обжигающе, сквозь запотевшие очки глаза кажутся мутными, но это никак не мешает разглядеть в них лихорадочный блеск. «Круто», — бьется единственная мысль в голове Ямагучи. — «В Цукки все невероятно круто». И покрасневшие щеки, и встрёпанные больше обычного волосы, и опухшие губы. Ямагучи нерешительно мнётся и подаётся на миллиметр вперёд, потому что больше всего на свете он хочет поцеловаться. Ему немного стыдно, что он ведёт себя так глупо: сначала ноет и просит остановиться, потом лезет сам, а когда чувствует, что Цукишима входит во вкус, снова ноет. Но тот не выглядит слишком раздражённым из-за этого, и, кажется, его удовлетворяют неловкие попытки Ямагучи продолжить с того места, где они закончили. Когда Цукишима дорожкой коротких укусов переходит на ключицы и одной рукой продолжает расстегивать пуговицы на рубашке Ямагучи, а второй гладит его поясницу, Ямагучи снова начинает ныть. — Тадаши, — зовёт Цукишима, прижимает всем телом к стенке, медленно ведёт кончиком носа вдоль челюсти, а затем отстраняется. — Перестань, ты же хочешь, — он кладёт узкую ладонь на пах Ямагучи и гладит сквозь школьные брюки вставший член. Ямагучи зажмуривается, откидывая голову назад. Ему так хорошо здесь и сейчас, но в любой момент кто-то может войти, и все «хорошо» обернётся сплошным «ужасно». — Я тоже хочу, потрогай, — шепчет Цукишима, за запястье направляет руку Ямагучи вниз и коротко вздыхает, когда пальцы сжимаются на внушительной выпуклости. У Ямагучи перехватывает горло, он ведёт пальцами ниже, вдоль ширинки, проходясь по всей длине, перекатывает сквозь слои ткани поджавшиеся яйца. Слушать судорожные стоны Цукишимы — это что-то с чем-то. Ещё лучше, чем смотреть в его раскрасневшееся лицо, но не лучше, чем целоваться или касаться голой кожи кожей. Сжав его ногу между бедер, Ямагучи толкается вперёд, стараясь избавиться от желания раздеться немного больше. Язык Цукишимы скользит по шее, вниз к плечу, его руки перетекают к ремню Ямагучи, и когда раздаётся звяканье пряжки, это служит своеобразным сигналом. — Цукки! — жалобно просит Ямагучи, снова начиная толкать его плечо. — Мы не можем тут сделать такое! — Ну и почему? — Цукишима отстраняется, смотрит серьезно, он тяжело дышит, его член все ещё каменно-твёрдый под пальцами Ямагучи, но он ждёт ответа и даже не ругается. По каким-то причинам, когда они касаются друг друга так, целуются, он терпеливее, чем обычно, и почти никогда не кричит. Совсем как в волейболе. Наверное, знает, что для Ямагучи это очень важно, и каждая, даже самая маленькая, неудача заставляет его ужасно беспокоиться. — Потому что это неправильно, — мямлит Ямагучи и вразрез своим же словам начинает медленно двигать бёдрами. Цукишима раздраженно закатывает глаза и, не обращая внимания на попытки его оттолкнуть, возвращается к ремню. — Ну и что с этого? — хрипло спрашивает он. — Тебе должно быть достаточно, что мы этого хотим. Ты и я, ясно? Ремень поддаётся, пуговица пояса легко выскальзывает из петли, и ладонь ныряет Ямагучи в трусы. Цукишима уверенно стягивает брюки с бельём ниже, быстро сплёвывает и несколько раз проводит рукой по члену сверху вниз. Вот тогда Ямагучи понимает, что его крышу окончательно сорвало. Из горла рвётся вымученный стон, но Цукишима наклоняется и целует, вбирая все звуки в себя, властно просовывает язык между губами, немного отвлекая от ощущений внизу. Это очень кстати, потому что ещё немного и Ямагучи точно бы кончил от осознания факта, что Цукишима трогает его в школьном туалете, когда кто угодно может прийти и заметить их. Бедра дрожат, жарко становится невыносимо, прижимающийся Цукишима, как раскалённая подвижная пластина, льнет ко всему телу сразу, проникая повсюду. Ямагучи расставляет ноги пошире, цепляется за жёсткие плечи чужого пиджака, ни на секунду не задумываясь о том, чтобы сделать попытку все это прекратить. Цукишима сам принимает решение, он отстраняется резко — ещё секунду назад они сплетались языками, и вот с влажным звуком поцелуй разорван. Ямагучи разочарованно стонет, открывает глаза и встречается с голодным, жадным взглядом. От одного только этого взгляда мышцы заходятся предоргазменной судорогой. Движения руки ни на секунду не замедляются, Ямагучи чувствует колкое онемение в ступнях, затем в икрах, беззвучно открывает рот в попытке предупредить Цукишиму, но тот сосредоточенно дрочит, задерживаясь на головке и поглаживая уздечку. — Кончи, Тадаши, кончи для меня, — хрипит Цукишима, его голос как приказ врезается в сознание Ямагучи, и он послушно отпускает себя, выплескиваясь в чужую ладонь. Оргазм накатывает тяжелой волной; Ямагучи крупно трясёт, как припадочного. Ему так хорошо, что хочется орать во все горло, но он сдерживается. Сделав первый судорожный вздох, дрожащими руками он подтягивает штаны и шарит по карманам. Где-то должен быть платок. Цукишима не выглядит рассерженным, когда тщательно вытирает пальцы, но он все ещё тяжело дышит, а брюки спереди сильно оттянуты. Ямагучи вытирает предплечьем вспотевший лоб, хватает Цукишиму за рукав и меняется с ним местами, чтобы теперь тот стоял у стенки. Ещё ничего не закончено. До перемены куча времени, и вдруг становится не так важно, войдёт кто-нибудь или нет. Ведь Цукишима ещё не кончил, а Ямагучи прекрасно знает, как ему нравится, поэтому, не долго думая, встаёт на колени. — Цукки, — одними губами шепчет он, разводя в стороны полы пиджака и поглаживая живот сквозь тонкую, пропотевшую рубашку. Мышцы под прикосновениями нервно сокращаются. Плотные, тугие - Ямагучи хочет их вылизать. Резким движением он вытаскивает подол заправленной рубашки и задирает её вверх, оголяя пресс. Тонкая дорожка жёстких светлых волосков тянется от пупка ниже, к ремню брюк, - от этого у Ямагучи опять сносит крышу. Он прижимается открытым ртом к соленой коже, беспорядочно лижет, пытаясь собрать весь вкус. — Тадаши, давай, — Цукишима сам расстёгивает свой ремень, медленно, как в кино, оттягивает резинку трусов, и его налитой член покачивается перед лицом Ямагучи. Во рту от предвкушения накапливается слюна. Ямагучи целует скользкую головку, лезет языком под крайнюю плоть, оттягивет её пальцами вниз и, наконец, пропускает в рот член до половины. Цукишима наверху шипит сквозь зубы. На всякий случай Ямагучи поднимает взгляд, чтобы убедиться, что это от удовольствия, а не от боли, но видит только запрокинутый подбородок. Хватает несколько движений, чтобы почувствовать длинные пальцы на затылке. — Тадаши, — говорит полушёпотом Цукишима, в его обращении чётко слышится вопрос, поэтому Ямагучи спокойно кивает и расслабляет горло. Цукишима любит его трахать, удерживая за голову и толкаясь в своё удовольствие. Ямагучи тоже по вкусу такое, ему вообще нравится брать у Цукишимы в рот, смотреть на него снизу вверх, ловить поплывшие взгляды. Вот как сейчас. Он окончательно расслабляется, придерживая Цукишиму за бёдра, тем самым не давая брюкам до конца съехать вниз. Контроль над ситуацией полностью перетекает в чужие руки. Цукишима находит свой ритм, поверхностно дышит, начиная быстро, но неглубоко, даже не до середины, погружаться в рот. Он действует осторожно, словно боится увлечься. «Слишком осторожно!» — отчаянно бьется в голове Ямагучи. Он мог бы взять больше... И целое мгновение думает показательно насадиться сильнее, но потом вдруг пугается не выдержать предложенный самим же темп, закашляться и все испортить. Вместо этого он прикрывает глаза, сосредотачиваясь на скольжении плоти, и подключает к работе язык, прижимает головку члена к небу, щекочет кончиком уздечку. Цукишиму начинает мелко, но ощутимо потряхивать от нехитрых манипуляций, и это, по мнению Ямагучи, самое классное за все время, пока они тут пробыли. Чужая дрожь горячей волной передаётся ему тоже и, прокатившись от груди к горлу, находит выход в реальный мир — вырывается наружу неконтролируемым стоном удовольствия. Ямагучи хорошо так, будто бы отсасывают ему, он стонет ещё раз. Пальцы в волосах предостерегающе неприятно сжимаются, но через мгновение Цукишима расслабляет ладони, немного поворачивает голову Ямагучи и, меняя угол, толкается в щеку. — Я сейчас, — на грани слышимости шепчет он; Ямагучи скорее понимает это по пульсации члена, чем улавливает звук, но все равно вдумчиво кивает. Никаких мыслей и страхов в голове нет, только сплошное желание заставить Цукишиму кончить. Он просовывает руку между его ног, берет в горсть поджавшиеся яйца и перекатывает их в ладони в такт движениям головы, кончиками пальцев гладит дальше и глубже, по заросшей жёсткими волосками промежности. Дрогнув, Цукишима толкает его в плечо, но Ямагучи впервые серьезно сопротивляется и остаётся на месте. Цукишима не настаивает, его сгибает пополам так, что макушка Ямагучи упирается под рёбра. — Тадаши, — растягивая гласные, низко стонет он, пока сперма заполняет рот Ямагучи. Вкус неприятный, она тёплая и вязкая, а Цукишима продолжает его удерживать, прижимая к себе между ног. Выпускать твёрдый как камень член изо рта не хочется, поэтому Ямагучи не остаётся ничего, кроме как проглотить. Какое-то время он помогает себе кулаком, продляя чужой оргазм, пока Цукишима с заметным усилием не заставляет себя выпрямиться. — Не нужно было тебе… Я предупреждал, — шепчет он, неопределённо махнув рукой перед лицом, но Ямагучи не слушает. Телу возвращается чувствительность, и оказывается, что ноги затекли, а колени ноют. Оперевшись о закрытую крышку унитаза, он подтягивается и садится сверху, обессиленно откинувшись спиной на холодный бачок. Ямагучи уверен, что от него за километр несёт сексом и спермой, и на лицо изо рта, наверное, вытекло пару капель. Словно прочитав мысли, Цукишима подносит дрожащую руку к его губам и стирает что-то мокрое с уголка. — Уж не знаю как ты, но мне понравилось, — с кривой ухмылкой говорит он, но что-то в тоне его голоса заставляет Ямагучи почувствовать себя невероятно счастливым. Цукишима все ещё тяжело дышит, как будто после пробежки, щеки и шея красные, на лбу блестит испарина, а очки съехали на кончик носа. Тот ещё видок. Сделав над собой усилие, Ямагучи поправляет его трусы, осторожно заправив обмякший член, застегивает молнию, пуговицу, одергивает рубашку и где-то на середине этих обыденных движений понимает, что Цукишима просто невозможен. Должно быть запрещено законом быть таким. — Эй? Все нормально? — Цукишима перехватывает его руку и напряженно ждёт ответа, расценив молчание по-своему. — Ну, мы только что занимались сексом в туалете школы, а я понял, что ты знаешь меня лучше меня самого, — Ямагучи легко улыбается и где-то в глубине души радуется, что единственное стратегически важное сидячее место занял именно он, потому что ноги до сих пор дрожат. — Было классно. Прости, что так вел себя в самом начале, Цукки. — О чем ты? Я единственный, кому стоило бы извиниться, потому что заставил тебя сделать то, что ты не хотел, — очевидно, пропустив мимо ушей первую часть фразы, отвечает Цукишима, ведёт плечами и свободной рукой поправляет очки. — Но даже не думай, что я извинюсь! Ты тоже получил своё. Ямагучи хихикает в кулак. В этом весь Цукишима.