24 hours

Голубоватый неоновый свет мягкими мазками ложится на обнажённую кожу Эзры. Он спит, подмяв под себя подушку, а Колин всё никак не может заставить себя сомкнуть веки. Усталость бьётся у виска, в голове гудит, но чёртова бессонница с неделю назад начала грызть его с новой силой, и смена часовых поясов только усугубила проблему. Эзра кажется таким невероятным в этом неоновом свете. Колин тянет руку, легко дотрагивается до него. Эзра с тихим сонным стоном подаётся, тянется за прикосновением, но не просыпается, и Колину снова становится страшно. Эзра так тонко чувствует его. Так тонко чувствует вообще. Сердце екает – как отказать ему, как оттолкнуть, не навредив? В том, что придётся расстаться, Колин не сомневался. Мужчина отходит к окну, щёлкает зажигалкой, закуривает. За грязным стеклом мотеля – низкие домики. Не древние, конечно - но всё равно они донельзя азиатские, восточные. Эзра настоял на том, чтобы снимать комнату в двадцати минут ходьбы от квартала Сибуя – и задыхался от ощущений, едва оказавшись тут. Всё было таким невероятно аутентичным, что Эзра не скрывал вербальных проявлений восторга. Колин же, никогда прежде также не бывавший в Азии, относился ко всему этому чуть спокойнее. …Сигарета медленно тлеет, неон вывески какой-то забегаловки из синего вылинял в красный – и теперь этот цвет бесстыдно затапливает комнату. На секунду Колину кажется, что этот вечер, незаметно перетекший в ночь, он запомнит навсегда – широкая, но худая спина Эзры в ворохе одеял и подушек, беспардонная вывеска на доме напротив, окрашивающая их апартаменты в синий, красный и зелёный по очереди и духота азиатской ночи. - Ты слишком много думаешь, - Эзра садится на постели, и говорит он слишком осмысленно для человека, только что спавшего крепко. Миллер вытягивает руки над головой, потягивается, хрустит костями. Этот звук отчего-то вызывает у Колина такое странное, тянущее ощущение где-то внутри. Хочется сжать Эзру как можно сильнее, сдавить со всей силы в объятиях. - А ты – не думаешь совсем, - едва произнеся это, Колин осекается; ему часто говорили, что он иногда говорит людям обидные вещи, но почему они обижаются на правду? Он попытался сгладить: - Мы неплохо должны друг друга дополнять. - И наполнять. - О да. Эзра тянется к своим новым часам – ярко-розовые, с пончиком, нарисованным на циферблате. Прищурившись, смотрит. - Когда у тебя самолёт? - Через восемь часов. - Боже. Мне так жаль. Колин задаётся вопросом, о чём именно жалеет Эзра, но тот снова слишком чувствует его: - Ты же снова не поспишь. - В самолёте высплюсь. Эзра качает головой сокрушённо, будто Колин разом сломал все его надежды или что-то в этом роде. Он знает о бессоннице Фаррелла. - Слушай, может, пройдёмся, купим что-нибудь поесть? Я такой голодный. Колин пожимает плечами, выуживая вторую сигарету из пачки; ему действительно всё равно. Отчего-то усталость нахлынула разом, сметая все эмоции и чувства, кроме раздражения и апатии. Эзра замирает, натянув джинсы только на одну ногу. - Если не хочешь, не пойдём. «Я вообще не хочу быть здесь», - шепчет раздражение в уши Фарреллу слова, которые он из последних сил пытается сдержать. Так нельзя, так нельзя; это же Эзра. Съездить с Эзрой в Японию – всё равно что сводить ребёнка в Диснейленд. Так что просто терпи. Папаша. … Эзра позвонил ему две недели назад и слёзно умолял съездить с ним. И Фаррел, не успевший слова против вставить, просто был вынужден купить билет. Вот только об их отношениях знать никто не должен, а ещё у Колина съёмки в сериале начинаются уже, хм, через 15 часов. От такого сумасбродного графика – на сутки, чёрт возьми,в Японию, с Эзрой – голова кругом. Какой уж тут сон. - Нет, что ты. Одевайся и пойдём, - Колин тоже ищет в разбросанных на полу вещах неприметную серую футболку. На улице уже тихо и спокойно, они идут пустыми дворами – в этой стране рано ложатся и рано встают, и лишь заблудшие души вроде этих двоих могут искать себе комплексный обед в час ночи. Эзра, такой высокий, молодой и стройный, вышагивает рядом – и Колину кажется, что ритм его шагов он тоже запомнит на всю жизнь. Чем бы там всё это не закончилось. Они проходят пару кварталов, находят круглосуточную забегаловку, и их обслуживает сонная официантка с пережжёнными краской псевдобелыми волосами. Эзра с упоением ест лапшу, а Колину кусок в горло не лезет от усталости – и он просто смотрит на Эзру, по-прежнему фиксируя каждый взгляд, каждое движение. У их отношений (он боится слова «любовь», которое Эзра произносит так легко и так интимно одновременно) – какой-то очень печальный оттенок. Эзра держит его крепко, хватает за самое сердце, а Фаррелл всё трепыхается, пытаясь выбраться. Чтобы оставить за собой зыбкую, совершенно призрачную свободу. Чтобы потом его снова ломало – по Эзре – холодным утром на кухне, в одиночестве, пока кофе остывает. Один чёрный кофе без сахара. Они возвращаются в свои съёмные апартаменты – Эзра бы с великой радостью пошёл бы в бар, но он понимает, что Колин этого не вытянет сейчас – и там Эзра устраивается под боком у Колина в кровати, водит рукой по его груди, вздымающейся на вдохе так откровенно устало, рассказывает какие-то сказочки шепотом – но ничего не действует, Колин всё ещё не может уснуть, и Эзра чуть не плачет от досады. Когда приходит время выезжать в аэропорт, Колин скидывает в спортивную сумку вещи, большая часть которых так и не пригодилась, и спускается по деревянной пыльной лесенке. Эзра, нацепивший на себя очередную обновку (вот же чёртов шопоголик!) – шёлковый халат в пол в японском стиле, тёмно-синие волны – выходит вслед за ним, закуривая на ходу. Колин подходит к нему ближе, и Миллер отрывает сигарету от губ. Несколько бесконечно долгих секунд они смотрят друг на друга – рука Колина зарывается в чёрные спутанные кудри – и каждый знает, что в голове у второго. Но утро серое, туманное, пустое; никто их сейчас не увидит, не опознает, и можно позволить себе чуть больше; Колин аккуратно касается губами лба Эзры, словно благословляя, хотя изначально хотелось – в губы. Эзра всегда молча, понимающе принимает всё, что когда-либо давал ему Колин. Этот поцелуй – в том числе. Колин старается не оглядываться, когда покидает территорию мотеля. Он выходит за низкий деревянный заборчик, и видит Эзру, по-прежнему стоящего на крыльце с сигаретой – в этом чертовом халате – и вдруг думает, как пошли бы мальчишке длинные стрелки, почти к вискам. Так же, как к его скулам идёт этот халат, например. Эзра всё смотрит и смотрит ему вслед, затягиваясь сигаретой на крыльце, и это так ки-не-ма-то-гра-фич-но, и Колин знает, что в самолёте снова будет не спать, думая – быть может, прекратить всё это, ведь не мальчишка уже, семья, репутация, дети. Какая Япония, бессонные ночи? Когда-то он бы послал человека, который скажет ему, что он действительно способен вот так сорваться и прилететь на сутки. К другому человеку. К сумасшедшему и прекрасному молодому мужчине. Когда самолёт приземляется, он набирает сообщение Эзре. Тот всегда беспокоится, если Колин летает один.