Невыдуманные истории

Ободок на правый, безымянный. Тяжесть золота и яркий блеск камней. У меня теперь хозяин, постоянный. Я крутой, please, вычесть из блядей. Не смотреть, не сметь, не приближаться. Строить глазки лишь издалека. Только хрен — не стану унижаться! Перегнул ты палочку слегка! Не просил, увы, подобной чести. Без «ошейника» не стал бы изменять. Нет, колечко, интриган, навесил. А меня — не нужно ограждать!!! Я и так весь твой, аж до печенок. До икоты, и до волоска! Целиком, обиженный, влюбленный. Плюс дурак, каких «с огнем» искать… Пусть летит подарочек, подальше. Не хочу «ошейников» носить. Гордый, да, и что? Но — не продажный. И — свободный. Меченым не быть. Чудоня (POV Глеб)       Я… Я всего лишь хотел, чтобы все знали, он — мой, и держали подальше потные похотливые лапы. Больше ничего. Клянусь! Но у меня вышло через жопу. Как обычно, впрочем. Потому что малыш вычленил из моей сбивчивой из-за высокой температуры и волнения речи совсем не то и обиделся. Нет, не обиделся — жутко оскорбился. Сорвал украшение с пальца, швырнул на пол, вихрем развернулся на пятках, схватил с полки свой рюкзачок с кошельком, мобилой и разным барахлом и умчал в слезах, кипя праведным гневом. Телефон не отключил, но звонки упорно игнорил. Будто оглох.       Сколько раз я набирал его номер и уныло слушал длинные гудки? Не знаю. Не считал. Десять? Пятнадцать? Тьфу. Кстати, я знал, куда он поедет реветь и зализывать свеженькую сердечную рану, и это было замечательно. Приняв две капсулы ибупрофена, я, трясущийся в ознобе, с трудом оделся и потащился следом — объясняться. Купил в магазинчике на углу букетик — ура, кремовые розочки, замечательно пахнущие, крупные, в точности такие, как Сережа любит — словил такси и назвал адрес.       Ежка нашелся именно там, где и думалось — сидел, мрачнее грозовой тучищи, подперши кулачком щеку, на крылечке своего личного дома и втыкал разбегающимися глазоньками в светящийся экран айфона. Общался с кем-то в интернете, жалился на жизнь, успевший упиться почти в дрова из стоящей рядом бутылки водярой, морочился, не попадая по буковкам клавы пальчиком. Окликнутый по имени, он поднял бледную, в грязноватых мокрых разводах, мордашку и осоловело захлопал на меня склеенными от слез стрелочками длиннющих кукольных ресниц.       Я сунул ему под нос цветы и спросил, сдерживая улыбку: — А не заходишь почему? Ключи забыл?       Еж решительно отстранил розочки прочь и ответно протянул раскрытую ладонь с ключами. — Они не октрыв-аают, — сообщил он, горестно заламывая брови. — Не хо-очут. Я пыт-аался-я, пыта-ался-я-я…       Конечно, не открывают, солнышко. Потому что совсем от другой двери — я их сразу признал, от нашей совместной квартиры. Малыш спьяну перепутал связки. Случается. Я, однажды, вдоволь наквасившись на днюхе, пытался позвонить своему тогдашнему парню с сигаретной пачки. И, на той же днюхе, вместо сигареты огурец прикуривал…

Ежка, продолжая держать ключи на весу, вздохнул.

— Прости-и, Гу-уся-я, — выдал он, розовея скулами и заметно смутившись, но твердо глядя мне прямо в лицо. — Я… погорячился. Ты… В обще-ем… Я возьму-у кольцо-о. Мне м-а-ама все объясн-иила…       Я невольно покраснел — ибо Сережкина мама и мне тоже кой-чего успела объяснить, весьма доходчиво и терпеливо, пока ехал сюда, по телефону. А еще — в красках и с матюками, описала, как обрежет мой болтающий чушь чрезмерно длинный язык обыкновенными маникюрными ножницами, без жалости и анестезии. И плевать ей, что болею и у меня температура тридцать девять с хвостиком. Грозна Ежинькина приемная мама. Но справедлива и русским владеет отлично, даром что не россиянка уже больше двадцати лет.       Зачем, спрашивается, я брякнул любимому: кольцо — метка, чтобы чужие в клубешках не лезли и видели — при хозяине красивенькая собачка? Мы и тусоваться-то почти не выходим! Вот нельзя было подать идею иначе и позавлекательней — хочу, мол, радость моего сердца, чтобы ты смотрел на это кольцо и обо мне вспоминал? Или: чтобы с тобой всегда была вещичка-памятка от меня, и грелась от твоего тела? И, не выделываясь, честно признаться — люблю и ты мне нужен?       Сам себя и наказал. Лежал бы спокойно в кроватке, попивал вкусный целебный чаек с медом и малиной, а не мерз под ветром. Разумеется, через полгорода тоже не пришлось бы переться, гриппозному, и бабло на такси и цветы тратить. Короче, болтливый язык — главный враг человека всех времен и народов. И виноваты мои идиотские страхи и комплексы. Ну, бросил парень, экое, блин, событие, аж шесть лет назад. Малыш Ежинька-то тут при чем? Это же не он меня бросал!

Порывшись в кармане, я выудил кольцо и предложил любимому. Да, во второй раз, уверенный — сейчас примет.

      Сережа почесал вихрастый каштановый затылок — стричься ему пора, зарос, взял драгоценный ободок, не слишком изящным движением, со второй попытки — пьянь же, минимум треть бутылки выхлебал, вздел на безымянный палец левой — упрямец — руки, сквозь до сих пор мерцающий слезной влагой прищур припухших век несколько мгновений серо-туманно полюбовался украшением, потом сгреб в охапку букет, светло-счастливо улыбнулся и уткнулся мордашкой в гущу благоухающих полураспустившихся бутонов. Нюхнул — и забалдел.       Я присел перед ним на корточки и обхватил ладонями поверх задранных коленей. Спросил:

— Домой?

Ежка коротко взглянул поверх роз и согласно кивнул. Он, ласточка, простил и был готов любить меня, глупого, дальше. Ну, мы поцеловались, совсем чуть-чуть, нежно-нежно, чувственно, сцепились руками в крепкий замок и пошли к ожидающему за воротами такси. Початая бутылка водки так и осталась стоять на крылечке. Ежиньке она была больше не нужна, а у меня вообще режим, я — спортсмен и, в принципе, не употребляю.