Лунная ладонь

      Роланд идет, и ноги его не держат. Держит, пожалуй, лишь гордость — да воздух, пружинящий под ногами и на каждом шаге подхватывающий, не дающий упасть.       Танир, оказывается, мудр. Чтобы не слышно было шума, нужно, чтобы шагов не было. Чтобы вместо шагов — полет, чтобы под ногами не камень, а ласковое ничего.       Уилбур будет злиться за дурость, наверное. Сразу поймет, как закончит гонять прислугу, куда он делся — но Роланд не может… так.       До казни узурпатора — максимум два часа.       Дольше — опасно: на всем Энроте нет темного мага сильнее, чем Арчибальд, и, стоит ему лишь восстановить немного ману, он начнет искать пути обхода наложенных на него глушителей магии. И, учитывая почти что не отрицаемое обеими сторонами количественное и качественное преимущество темных исследований над светлыми — найдет.       А после — смерть. Всем.       Половина лордов настаивала на том, чтобы вздернуть Арчибальда сразу же. Большая половина, пожалуй — но Роланду было, вообще-то, не слишком важно.       Арчибальд — где-то там, глубоко во тьме — все еще его брат. И нет ничего хуже братоубийства.       Поэтому Роланд перед казнью хочет убедить себя до конца, что убивает не брата, но Тьму — черную, мглистую, без единой звезды. Такую, от которой надо спасаться — и некого в ней спасать.       Роланд идет неспешно, невидимый в черной мантии, к одиноко сидящему брату — и тем страннее ему, не дойдя даже, слышать голос.       —…Корлагон, как ты думаешь: зачем тебя оставили мне?       Роланд шагает так, что даже воздух, пружинящий каждым шагом под ним, кажется зыбучим песком — и заставляет себя идти быстрее. Корлагон? Но… откуда? Озрик сказал, что он был казнен, кажется… Или нет: Озрик сказал, что он был побежден — и сказал, что он сполна получит за все то, что сотворил.       И улыбка у него на мгновение исказилась гримасой.       — Хотели мне показать какую-то сраную аллюзию на некромантию? Сказать, будто мучается душа, если привязать ее к мертвому телу? Ублюдки тупые: души у мертвого тела нет, и мучиться мертвому телу нечем, и… Корлагон, прошу: держись и не уходи. Ты не уйдешь раньше меня, ты обещал.       Камера Арчибальда — она в самом дальнем углу самого дальнего коридора, и Роланд идет к ней, с каждым словом идет быстрее, пока не остается всего где-то дюжина футов до прутьев — и воздух заставляет его споткнуться опять.       В камере Арчибальда сидит Арчибальд.       На его коленях лежит иссушенный труп.       Роланду требуется несколько долгих-долгих секунд, чтобы в едва расходящейся под факелами темноте понять: труп все еще дышит. Истощенный до крайнего предела, за крайний предел — но живой.       —…знал бы ты, Корлагон, как я рад сейчас, что они не додумались запереть и твою магию тоже. Что ты все еще самую малость жив. И как я их за это сейчас ненавижу.       Арчибальд, жесткий всегда и прямой, мягко сидит, чуть сгорбившись. Гладит человека, больше похожего на труп, по волосам. Тот не отводит от него взгляд.       — Да, вот так, Корлагон. Все будет хорошо. Слушай голос и ни в коем случае не смей переставать его слышать, держи свои вассальные клятвы. Все скоро закончится. Все что начал… я, Роланд, отец — неважно. Главное — закончится. Главное с тобой. Руку не отнимай.       Корлагон не похож на Корлагона, которого видел Роланд, похож на мумию. И Роланд сомневается, что он может вообще что-то сделать в таком состоянии — даже моргнуть не может, наверное, не то что руку…       Перестать сжимать тонкую, смуглую, тоже непривычно нежную даже на вид Арчибальдову ладонь.       Роланд… нет, он не верит.       Арчибальд хмурится. И заявляет все тем же вкрадчивым тоном:       — А перенаправить жизненный поток, чтобы магию мне отдать, не смей даже пытаться: ты настолько аховый некромант, что я и весь насквозь проклятый тебя сделаю.       Корлагон не отвечает. По крайней мере вслух.       Арчибальд улыбается.       — Спасибо.       Арчибальд наклоняется к Корлагону — и…       Воздух заставляет Роланда споткнуться, хотя он больше и не идет.       Потом Роланд понимает: это всего-навсего кончился, Тьма его побери, блядский полет.       Роланд, наверное, впервые в жизни хоть как-то говорит слово «блядский», глядя на то, как трепетно его брат целует своего почти-мертвого-генерала в висок. И только потом понимает — стук.       Глухой и негромкий, разносится по всему подземелью. Потому что он упал.       И Арчи, конечно, меняется, Арчи становится, конечно, на мгновение, привычно жестким и прямым, но… Роланд видит, что ладонь все равно сжимает иссушенную, чужую так нежно, что больно сердцу.       Его Арчи никогда… так.       И этот, конечно, разумеется, никогда, этот кидает на него единственный, алым горящий взгляд, такой, с которыми убивают, как назойливую букашку… Всего на мгновение.       И возвращается к телу, сжимая ладонью ладонь почти испуганно.       —…о. Соглядатай, Корлагон. Эти светлые суки даже проститься спокойно нам не дают. Как думаешь: Хампфри, Темпера?       Арчи опять становится мягким и сгорбившимся, Арчи опять укрывает своего генерала темной вуалью, и Роланд понимает вдруг: а это же прием магии Тела. Максимальная открытость другому, эмпатия, концентрация. Арчи не может уметь в Тело физически, он темный до самой-пресамой последней косточки. Поэтому либо Тьма вывернула наизнанку этот концепт, опошлила его, не тронув, либо… либо Арчи в полном отчаянии.       Роланд смотрит на то, как большой палец с ухоженным ногтем гладит иссушеную ладонь — и верит в оба варианта сразу.       — Если это все-таки соглядатай Темпера, — Арчи говорит все еще Корлагону, смотрит все еще на Корлагона, но Роланд нутром своим чувствует: эти слова для него, — он отсюда, наверное, не уйдет, потому что Озрик всенепременно приказал рассказать, как узурпатор и некромант приходовал труп своего генерала, во всех подробностях. А если он вдруг не уйдет, я его просто урою.       Арчи делает паузу, давая Роланду осознать, но Роланду слишком страшно осознавать, что Озрик…       Арчибальд делает из его оцепенения какие-то выводы.       — А если от Хампфри — донеси ему, чтобы донес до Роланда, что казнить меня надо как можно скорее. Потому что если — когда — Корл… — Арчибальд сжимает сильнее ладонь в своей, забываясь. — Я устрою вам сраный Армагеддон.       Будь Роланд Арчи, он бы тоже устроил.       А потом Арчи вскидывает глаза опять. На мгновение — и огненная Тьма, клубящаяся в его глазах, светлая.       — А если ты чей-нибудь еще, и твоему господину не чуждо милосердие, и…       Арчибальд обрывает себя.       — Дурь. Даже суток нет, как я не король — а я совсем дурной, Корл. Тебя дурнее.       Роланд делает шаг, большой, размашистый, будто не качался от усталости и волнения какие-то пару минут назад, будто воздух все еще держит, даже толкает его: вперед.       Если Корлагон дурной, а Арчи еще дурнее, то Роланд чувствует сейчас, что он сам — наисумасшедшее существо хорошо если на всей планете. И с таким коэффициентом дурости запросто можно и всю планету разнести совершенно нечаянно.       Роланд не должен знать таких заклинаний — не королевская это забота.       Но…       …его, сбежавшего из замка инкогнито — сложный возраст бывает у всех, даже у светлых наследников — поймала тогда гадалка с глазами колдуньи. Ухватила за руку, завела в шатер — Роланд даже испугаться как следует не успел. А когда успел — успокоился, себя заверив, что он, наследник, рыцарь и маг, с любой ее агрессией справится.       Агрессии, впрочем, не было. Она усадила его на слегка колченогий стул, плеснула в две чашки варево, пахнущее не опасностями, а ягодами, и сунула Роланду под нос какую-то книжку. Ход был умный: больше Роланда во всем Айронфисте книги любил только Арчи — но книги его были тяжелые, злые к читающему настолько, что даже лучший друг Арчи, как-его-там, заглянув в одну из них, начал шутить про какую-то не такую любовь.       Эта читалась сама, несмотря на бесчисленные векторы, преобразования, переходы, энергоузлы…       Эта сама прочиталась — и только потом Роланд понял, что прочитал.       И это вот было слишком.       Он поднял глаза на гадалку, которую надо было казнить за Тьму, которая точно-преточно состояла в Гильдии Некромантов, он рот открыл, а одно его слово — это вообще-то плаха…       — Не смотри на меня, как на нежить, Маленький Принц, — и Роланд не понял: она знает все или попросту издевается, — это не Тьма. Это Эго.       И Роланду стало стыдно. Точно же. У Тьмы была бы другая совсем алгоритмика: пить жизнь из всего вокруг — или только лишь из врагов.       Но не делить на двоих жизнь соратников.       — Но… зачем? — спросил Роланд тогда. И поправился тут же. — Нет, я понимаю, зачем. Теоретически. Но — мне?       Роланд знал крепко: к такой подлости, чтобы жизнь свою сохранить, он точно даже на смертном одре не притронется. А если кто-то другой притронется — он Роланда спрашивать, нужно ли ему спасение, точно не станет.       — Тебе-тебе, Маленький Принц, — улыбнулась ему гадалка. И Роланд понял внезапно: какая-то она непростая, слишком уж знакомые у нее голубые глаза. — Просто чтобы спало. Просто чтобы сворачивалось, училось в глубине памяти — и однажды спасло самое-самое главное.       Это был бред.       — А что может оказаться настолько главным, чтобы Маленький Принц жизнь за него отдавал?       Цыганка опять рассмеялась ему в лицо. Это уже раздражало.       — У меня ли ты спрашиваешь, а, голубые глазки? У себя тогда спросишь, достаточно или нет, готов или не готов отдать себя, может, и до последнего вздоха. Потому что помни, Роланд: бывают почти что смерти — и бывают такие почти что смерти, что хуже двух смертей сразу и за собою тянут обоих.       И Роланд тогда хотел спросить, откуда ей знать его имя — но не было больше гадалки. И палатки не было тоже. Он сидел в Айронфистском саду, где в детстве ему пели мамины фениксы.       Почти-смерти Корлагона хватало, наверное, на десяток обычных смертей.       Корлагон не был самым-самым главным. И просто главным. Корлагон вообще никаким не был.       Заклятье плетется само.       И Роланд боится, Роланд не верит, Роланд чувствует, будто его обвивает исполинская змея, сжимает трепетно в таких объятьях, что одно неловкое ее движение — это поломка всех сразу костей, чувствует, как она неспешно вползает через решетки, мажет мимо ладони Арчи — а губы все шепчут и шепчут и шепчут…       Потом он понимает, что умирает. Вот просто так умирает, без всякой альтернативы, едва, в краткий миг успевая осознавать, что Корлагона и без него держали как только могли — а он эту поддержку порвал своей хиленькой жизнью, и теперь придется платить.       Арчи вскрикивает, как феникс.       И Роланду становится не умирающе, малодушно все равно — но больно, нестерпимо и зло, будто в кровь, в мясо бьешься в сталь клетки, лишь бы позволила, лишь бы пустила — и прутья расходятся все-таки, только какой ценой!       А еще понимает: смерти нет больше.       Проклятия не дают Арчи читать арканы, не дают пользоваться резервом — но даже такой он находит откуда-то силы, чтобы вплетаться в чужой узор. Он вплетается — и отдает свое, и живое, и ограничивающее, но смерти нет больше — то, чему по зубам двое, один из которых почти что мертв, а другой — всего лишь Роланд, зубы ломает об Арчибальда, Проклятого Арчибальда Айронфиста, который со всей планеты со смертью больше любого на ты.       Арчи спасает. Корлагона.       Его, Роланда, спасает.       Но дышится через раз, через два, через три… Плохо дышится, Роланд забывает, как надо считать.       А потом становится легче: в Роланда ровным ручьем начинают втекать силы.       Как только сил становится достаточно, чтобы хотя бы поднять голову, Роланд делает это. И видит: через темную-темную камеру, в которой есть только маленькая щелочка где-то сверху, к нему тянется осторожно лунный нечеткий луч.       Роланд знает это заклинание.       Редкое, вообще-то, в обиходе у темных: у них есть некроэнергия, они сами держатся в основном на некроэнергии, потому что вампиры, личи да кузинарты, и жизнь принимают очень и очень посредственно. Редкое — но опасное самую малость меньше, чем Армагеддон.       Тот убивает все. И сразу. И без малейших вопросов. И по заклинателю рикошетит, если вдруг слишком слаб.       Это — вытягивает жизнь из всего ненавистного заклинателю, что только есть вокруг, и передает хозяину. Так, что руки, на одном суставе держащиеся, прирастают, армии вокруг ложатся в ночи спящим мертво ковром, а некромант — живой некромант — кланяется с тихой улыбкой госпоже своей, полной луне.       Правда, сейчас Роланд понимает, что, кажется, интерпретировал механизм заклинания совершенно, абсолютно неправильно.       Потому что в Арчи, творящего заклинание через на троих поделенные и сброшенные проклятья (наверное, все они правы, Арчи слишком силен и опасен), энергия втекает. И в Корлагона, выглядящего теперь не трупом, но тощим как скелет живым человеком, энергия втекает. И даже в него, в Роланда, который вроде бы враг, из которого только и брать, энергия тоже втекает.       А брать ее из врагов в поле зрения Арчибальду, уткнувшемуся взглядом в лицо Корлагона, неоткуда. Совсем неоткуда.       Только лишь из луны.       И Роланд смотрит на текущий сквозь щель под потолком размеренно лунный луч. Думает: неправильно. Тьма — она не нужна, разрушительна, противоестественна. В ней нет ничего светлого, охраняющего, ничего святого.       А тут — этот лунный луч.       —…можете встать? — раздается вдруг впереди приглушенно.       Арчи на него смотрит — и, видно, не понимает, на кого смотрит. Ослеплен бьющим в глаза, текущим перед глазами лунным лучом как котенок месячный — солнечным.       Роланд пытается отозваться, пытается встать. Не удается.       Тогда Арчи кивает так, будто голова едва лишь на шее держится, кивает — и плетет лунный луч опять. На троих.       Где-то на середине заклинания подняться становится легко. Легко — но неловко, потеряв черный плащ и прячущий голову капюшон.       Роланд встает — а Корлагон уже стоит. Тонкий, тростинка, но грозный. И все еще держит Арчи за руку. Он всматривается — и узнает, в отличие от брата.       — Роланд. Арчибальд, это Роланд.       …и Роланда будто бьет чужою силой под дых. И кутает Тьма — на этот раз настоящая, чистая Тьма, никакая не лунная зыбь, тянет и душу, и силы, и… кто знает что еще.       И Роланд не может ни двинуться, ни закричать. Только смотрит вперед.       И лучше всего видны ему почему-то руки. И одна из ладоней — смуглая, с тонкими пальцами и запястьями и ухоженными ногтями, сжимает вторую до боли, будто то ли не хочет отпускать больше никогда, то ли готова сломать. А вторая, широкая, землистая и бескровная, гладит ее мягко и успокаивающе, и движения эти — они громче любого шепота…       Роланд не замечает, когда в него все-таки начинает вливаться жизнь. И еще. И еще.       —…лучше бы я потратил эту энергию на Армагеддон, но так тоже сойдет, — говорят ему собрано, деловито и зло. — А теперь поднял жопу, мой блядский мятежный брат, и ушел отсюда, пока я не разозлился за то, что тебе видеть вовсе не следовало. Иди себе, солнышко, Маленький Принц, и свети. Пока я тебя стрелой ледяной не прикончил или не пожалел хотя бы, что отказался от Армагеддона.       Роланд встает — и смотрит глаза в глаза. У Арчи они, как обычно, черные с красным отливом, умные, злые — но Роланд впервые в жизни читает их не языком ночи, но языком ночи, в которой светит Луна.       — Выметайся. — Старший говорит уверенно и отрывисто. Приказывает.       И Роланд бы с радостью не послушался. Роланд бы отбрил, что он, он здесь теперь блядский король и раздает всем приказы, он достаточно взрослый, чтобы не слушаться старшего брата, Роланд бился бы в прутья решетки, как бился за жизнь его Арчи, приказывая — не смей, прекрати, я спасу тебя, я тебя вытащу из этой бездны, из этого мрака, я…       Если бы не было Корлагона в его темнице и руки Корлагона в его руке. Если бы оставалось до Арчибальдовой казни чуть больше, чем полчаса на прощание. Если бы он не был вправду опасней в десятки раз любого дракона. Если бы не стучало в голове: пошел уже наперекор всем своим лордам, и еще раз они не позволят.       Если бы…       Роланд разворачивается и идет. Шаги раздаются на всю темницу.       Если бы не шел сюда только лишь успокоиться. Только сказать себе, что — можно. Правильно, нет в нем ничего светлого.       А вместо этого встретился вдруг с Луной. Луч которой, оказывается, милосерднее в сотни раз, чем Луч Солнца.       Роланд приходит на совет за мгновение до того, как все начинают волноваться. Обводит их взглядом, замирая на Уилбуре Хампфри и на Озрике Темпере, а потом смотрит на спасителя своей совести.       — Я все обдумал, Танир. Я согласен на твое предложение.       Спорить, опять же, готова большая половина, но Роланд не позволяет:       — Выполнять.       И все на совете знают: с таким «выполнять» спорить — себе дороже.       Когда он — и Танир, и Уилбур, и еще несколько приближенных — спускаются к Арчибальду, за руку с Корлагоном тот уже не держится. Пытается спрятать его своей невысокой фигурой, но Корлагона не спрячешь.       Уилбур Хампфри очень, очень-очень умело изображает недоумение:       — А этот…       — А с ним мы разберемся позже, — обрывает его Роланд. И добавляет, мажет по свите глазами: —…Гем. Присмотрите за тем, чтобы он не делся в никуда так же, как появился здесь ниоткуда. Остальные — за мной.       Арчибальд, интриган, на пороге объявленной смерти интриги его уже не понимает. Не отдает отчета, что если кого-то из них отпустить из вида хоть на секунду — подошлют в камеру к Корлагону убийц. Что колдуньи обычно верные и милосердные, защитят любого, защиты достойного, эта — особенно. Не понимает — и думает, что идет на смерть.       Тронный зал встречает пустым папиным троном. Арчибальд понавесил своих гербов и штандартов — его, однако, не тронул. Таким и оставил: сияющим, бело-золотым.       Роланд садится на него, как должен был еще три года назад.       — Мой преступный брат Арчибальд, — чеканит он, — за преступления против народа Энрота ты приговариваешься к превращению в камень, покуда потомки не проявят к тебе милосердия.       Он, наконец, понимает. Силится что-то сказать — уже безуспешно.       Роланд приказывает отнести брата в библиотеку и возвращается вниз.       Гем сидит напротив Корлагона, Корлагон сидит напротив Гем. Они знают друг друга заочно, по полям сражений, где вместе играли солдатами в шахматы. Играют сейчас в гляделки.       — Мой король, — обращается к Роланду Гем, ни на миг не отрываясь от мертвенно-болотной зелени чужих, некромантских глаз. — Не могли бы вы объяснить мне, почему почему заключенные в ваших темницах больше похожи на неделями не кормленные трупы?       — Я не могу, Гем. Хоть мне и привелось узнать, предпочел бы не делать вам больно правдой, — отвечает он ей, тоже глядя на Корлагона.       Он выглядит лучше, и пахнет от него колдуньиной магией. Хорошо.       — И о том, почему некромантов в Айронфисте отныне держат с полными резервами, даже если я сама вплеталась в проклятья, узнать было б не менее интересно, — между тем гнет она свою линию. — И о том, отчего вы, Роланд, пусть советники и смолчали, сами похожи на труп.       — Бросьте, Гем, просто бросьте — вы все понимаете сами. Умеете складывать два и два и учитывать, что я — солнышко, голубые глазки, Маленький Принц или как там еще. А теперь — просто откройте мне дверь.       Лес слушается Гем. Дверь не лес, но слушается тоже.       Роланд не обращает внимания на ее усмешку, входит широким и строгим, военным шагом в камеру, подходит вплотную, смотрит на Корлагона сверху вниз.       Протягивает ему руку.       Корлагон смотрит не нее. Затем поднимает глаза на Роланда. Роланд думает, что Арчи изогнул бы сейчас бровь.       — Я… не знал. — Голос предает. — Думал, что вас давно… А не. Я звучу сейчас…       — Глупо звучите, — соглашается Корлагон и принимает руку, одним толчком взмывает как птица. — И лишне после того, что здесь сотворили.       Роланд подбирается, всем нутром хочет не сорваться на очередную шпильку от Гем, но она молчит. После роняет:       — Отчаянные мальчишки. Роланд, вы представляете хоть, что собираетесь делать?       Роланд не представляет. Совершенно никак. Но понимает, что ладонь Корлагона — та самая, что держала еще час назад другую, узкую и живую, и успокаивала, пока Тьма боролась с Луной. Поэтому уверен в ответе.       — Я буду извиняться. И отдавать накопившийся долг.       Колдунья не останавливает и не спрашивает.       Идти с Корлагоном по тайным ходам Айронфиста легко — он знаком с ними не хуже, чем сам Роланд, что очевидно — Арчи больше никому так не верил. Он не обгоняет и не подсказывает и не удивляется сумрачным коридорам, оканчивающимся освещенными и не заселенными пока комнатами, чуланами, караулками… А потом напрягается вдруг.       Ведь этого хода он, конечно, не знает. Потому что Арчи не мог знать, иначе бы предотвратил. Да и Роланд, чего уж таить, не знал — просто бился в стены родного Айронфиста, который должен был стать назавтра его тюрьмой, и нашел нечаянно ход, о котором отец не рассказывал. Просто повезло.       — Так вот как эта война начиналась, — позволяет себе наконец подать голос Корлагон, когда ход заканчивается конюшней.       Роланд кивает и ищет стойло.       Арчибальдову лошадь тоже хотели прикончить на месте — слишком страшными были налитые кровью глаза — но Озрик похвастался: кавалеристы обязательно приручат его величеству эту бестию.       А Роланд улыбнулся тогда про себя: лучше бы самого Арчи приручили.       А теперь… увы, поздно уже приручать.       — Озрик говорил, что эта бестия пытается прикончить любого, кто только к ней подойдет. Но вас она знает и любит, правда же?       Корлагон не отвечает, подходит к ней и протягивает руку. Черная лошадь косит алым глазом, тычется в ладонь мордой и коротко ржет. В ту самую ладонь.       Это больно. Даже когда Роланд не видит, не слышит, а Арчи камень, он чувствует их связь. С ним, а не с собой.       — Уезжайте, Корлагон. Арчибальд вам по-любому что-то оставил. Что-то, чего моим и касаться будет противно. А для всех остальных вы пока что мертвы. Пользуйтесь шансом.       Его спина каменеет. Он не поворачивается к Роланду, но даже так Роланд чувствует, как превращается в нечитаемый камень и лицо его тоже.       — Отпускаете меня, Роланд? После… всего?       Под «всем» он, конечно, подразумевает кампанию — а Роланду видится иссушенное, больше мертвое, чем живое тело, которым три часа назад был Корлагон, и чужая рука.       — Отпускаю, но упрашивать не собираюсь. Не встаю на колени, моля простить за чужую тупую жестокость. Хотите остаться, быть найденным и умереть — умирайте. — Роланд медлит с последним и ключевым. — Только помните: Арчи этого не оценит.       Он оборачивается одним движением, и удивление его — такое, что даже шок.       — Арчи… Жив?       Роланд смотрит прямо в неверящие, в щели прищуренные глаза, и медленно кивает. И читает в них, раскрывшихся, просьбу.       Оставьте меня с ним.       Сделайте со мной то же самое, Роланд, мне вовсе неважно, что вы с ним сделали, главное — дайте и мне. Разделить. Генералу, вассалу, другу, который ближе, чем брат…       — Нет. — Роланд говорит, представляя, как каменеет чужая ладонь, нежно оплетая другую, каменную. — Не испытывайте мое милосердие и терпение, Корлагон, их не так много, как вам могло показаться. Нет.       Корлагон понимает. Открывает стойло, выводит лошадь, неловко взбирается на нее и кивает.       Роланд кивает тоже и выводит свою.       А на опущенном по приказу Роланда мосту их догоняет Уилбур Хампфри.       На этот раз он не изображает удивления — он смотрит на Роланда спокойно и пристально, и взглядом не удостаивая закутанную в плащ фигуру рядом с ним, хотя лошадь ее щерится хуже грифона.       — Если бы его казнили как подобает, голову в петлю или на плаху, я и слова бы не сказал, — спокойно уточняет, глядя наставнику в глаза, Роланд. — Но то, что с ним делали — это за всеми гранями. При том что ночью он спасал весь Айронфист от Армагеддона. И меня спас. Жизнь за жизнь.       Будь он помладше лет на семь, Уилбур за ногу стащил бы его с лошади и как следует отодрал. Сейчас тоже хочет — но не может уже, вздыхает.       — Только по вашей дурости, мой король.       — Только с чужого попустительства.       И Уилбур все-таки отступает. Пока. Верит, что зацепит Корлагона в грядущей охоте на некромантов.       Роланд верит тоже. И даже, пожалуй, почти что хочет. Но это надо понять, обдумать — мучительно долго. А пока что нужно просто кивнуть Корлагону и уронить:       — Прощайте.       Он кивает тоже — еле колышется капюшон — и исчезает быстро, как будто его и не было. Роланд не смотрит вслед — а вот Уилбур взгляд не отводит.       — А Озрику что сказать? — роняет он, все не отрывая глаз от дороги.       Роланд спокоен.       — Скажите, что есть некромантия — а есть преступления против человечности. — В тех силах, которые у него остались, своих и чужих поровну. Вторая половина готова была что угодно за Корлагона отдать вовсе не в минутной слабости — и потому голос уходит в злой Арчибальдов рык, предает. — И если о них мне нечаянно напомнить, я могу — тоже нечаянно — устроить военный трибунал.       Уилбур кивает задумчиво и сообщает, что в Айронфисте осталось еще великое множество дел.       Они затягиваются до полуночи, даже чуть дольше — Роланду нужно время, чтобы добраться до своих новых покоев и впервые за долгие месяцы войны рухнуть на самую настоящую кровать.       …в первую за годы спокойную ночь в Айронфисте ему снится полная луна, освещающая библиотеку — и коленопреклонный Корлагон, целующий каменную ладонь.