В аду холодно

Как же Гилберта раздражал этот мерзкий, идущий круглыми сутками снег и огромные сугробы, на расчистку которых уходило без малого полдня. Пруссак, конечно же, сам этот снег никогда не чистил — у него на это есть люди в подчинении, — но снег в таких количествах он все равно ненавидел. Так же как он ненавидел и эту чертову страну, в которую его отправили год назад. Поначалу, конечно, все было нормально, в конце концов, армия для Гилберта — мать родная и к тому же звание весьма приличное... но спустя год нахождения в этом белом ледяном аду, даже такой хороший солдат как Байльшмидт уже бы заскучал по родному Кенигсбергу. Особенно после того, как его отправили в эту богом забытую русскую деревню, аргументируя это тем, что около нее проходит важный путь поставки оружия на фронт, и здесь ответственных людей очень не хватает. Гилберт чуть дрожащими пальцами вынул последнюю сигарету из пачки, взял ее в рот, с минуту тщетно пытался зажечь, ведь на холодном воздухе огонек спички моментально потухал. Солнце давно село, оставляя людям темно-серое низкое небо, которое, как казалось Гилберту, с каждой секундой все больше чернело. И опять шел этот чертов снег. Мелким колючим песком он резал белое лицо, заставляя мужчину щуриться и прятать впалые щеки за ворот пальто, которое ни черта не грело. Байльшмидт думал о младшем брате, который остался на родине, тихо радуясь, что ему не пришлось ехать в какое-нибудь место, подобное тому, где был сейчас сам Гилберт. К тому же... Людвиг хоть и являлся младшим братом, но, в отличии от Гилберта, уже обзавелся семьей - любящей женой и дочерью. Пруссак горько усмехнулся, вспоминая, как братишка настаивал на том, чтобы и он тоже уже наконец остепенился, в конце концов, Гилберт был старше брата почти на пять лет, и в свои тридцать два так и остался холост. А старший брат только смеялся и говорил, что уже женат. На армии. Кстати, Рождество ведь на носу. Надо бы Людвигу хоть открытку отправить... Гилберт почти с размаху выкинул окурок себе куда-то под ноги и двинулся вдоль стареньких домов к своему временному жилью. Да, и все-таки, не думал он, когда выходил на улицу пройтись, что всего за каких-то десять минут может подняться метель настолько сильная, что даже элементарно стоять на ногах становилось трудно. Адская страна. Адский ветер. Ледяной. Он пронизывал пальто насквозь, а на редких белесых ресницах образовались маленькие ледяные кристаллы. Паршивый снег. И на душе отчего-то тоже было паршиво. Гилберт раздраженно оскалился, выставляя руку перед лицом, закрываясь от встречного ветра, а буря только набирала обороты. В какой-то момент, все же поняв, что он просто не дойдет до дома, не отморозив себе все, причем в прямом смысле этого слова, Гилберт принял не самое приятное решение: зайти в какой-нибудь дом и переждать немного. Все равно его до завтрашнего дня еще никто не хватится, а звание делает его практически хозяином всего того, что в этой деревне было. Да и оружие при себе. В ближайшем от пруссака доме как раз горел тусклый свет, свидетельствуя о том, что его хозяева еще не спят. Туда-то Гилберт и поспешил, ведь ноги от мороза пронзило тысячью игл, а руки не чувствовались вообще. В шуме ветра растворился скрип старенькой калитки, а вот дверь в дом оказалась заперта. Чертыхнувшись, Гилберт забил по ней кулаком как можно сильнее, надеясь, что его услышат до того, как он успеет тут окочуриться. И через минуту дверь открылась. На пороге стоял мальчик лет семи и старательно вглядывался в темноту, не понимая, кого могло принести в такую погоду и в такое время. Не выждав хотя бы секунды, Гилберт широким шагом ломанулся в дом, толкнув ребенка, и чуть ли ни с пинка закрыл за собой дверь. Терпеть холод было уже просто невыносимо, и закаленные нервы впервые за долгое время начали давать сбой. Наконец-то он ушел из этих преисподней. Гилберт был глубоко верующим человеком, но ад он себе представлял, как жаркое томительные пекло, в котором можно свариться заживо, но совсем недавно он переменил свою точку зрения в прямо противоположную сторону. Ад — это здесь. И здесь очень холодно. Спустя полминуты, когда прусс смог перевести дыхание, он наконец обратил внимание на застывшего в трех шагах от него мальчика. Глаза того широко распахнулась не то от удивления, не то от страха, не то от всего вместе. Он молчал, уставившись на ночного гостя, лишь только немного приоткрыв пухлые губы. — Здравствуй, — хриплым голосом произнес Гилберт, вспоминая слова на русском с несильным акцентом. Выговаривать букву «р» мужчина так и не научился, из-за чего казалось, что он просто глухо рычал, как голодный рассерженный пес, хотя и улыбался. — Я не сделаю тебе ничего. Не бойся. Ja? — Кто вы? — спросил ребенок, отходя еще на шаг от Гилберта. — Зачем пришли? Невооруженным глазом было видно, что малец все-таки был напуган и даже не знал, как себя вести сейчас. Пруссак ухмыльнулся. Перед алыми глазами все еще мельтишили отголоски вьюги. Гилберт, зажмурившись, провел пальцами одной руки по глазам к носу, с отвращением убирая таевший иней на ресницах. Мокро. По лицу стекали капли воды, и влажные кончики волос липли к коже. Резко вздохнув, мужчина замер и, выпустив воздух, посмотрел на мальчишку. — Где твои родители? — наконец спросил он, расстегивая пальто длинными пальцами, а ребенок вздрогнул. — На войне. Мужчина даже удивился, насколько серьезным был голос мальчика в тот момент, и насколько он был пропитан какой-то едкой горечью, что... не часто услышишь, чтобы взрослые так говорили. — Ладно. Я, э... попал в... плохую погоду, - контролируюя голос, негромко сказал Гилберт. Военные привычки были сейчас не к месту. — Я пережду ее тут. Verstehen? М, то есть... понимаешь? Мальчик снова посмотрел на гостя, очевидно совершено не горя желанием принимать врага, но и выгнать не в силах. — Как тебя зовут? — спросил Байльшмидт стягивая огромные армейские берцы. — Иван, — выдержав паузу, ответил ребенок. Надо отдать должное, голосок не дрогнул. Прусс оскалился. — Gut. А ты меня можешь звать Гилберт. Сколько тебе лет? — Восемь, — ребенок нахмурил светлые брови, когда мужчина по-хозяйски прошел в небольшую комнату с печкой, парой кресел, письменным столом, на котором горела масляная лампа, и большим книжным шкафом. Все кругом чисто и убрано, даже уютно. Гостиная? Не понятно. Да Гилберту было и без разницы. Главное - тепло. Коротко оглядев все вокруг, он тут же подошел к печке, вытягивая замерзшие руки вперед. Их все еще била крупная дрожь, а кожа отдавала синим цветом. Главное, чтобы не отморозил... этого еще не хватало, да. Гилберт чертыхнулся, а после блаженно вздохнул. Краем глаза он заметил, что ребенок настороженно за ним наблюдает из-за косяка. Гил повернулся в его сторону. Ваня сразу едва заметно вздрогнул, но глаз не отвел. Смелый, да? Байльшмидт сощурил глаза и улыбнулся. И все же где его родители? Не может же быть, чтобы такой маленький мальчик жил один. Кто-то элементарно должен был растопить печь этой ночью, или приготовить поесть. — Как же ты живешь один? — спросил он. — Я жил с дедушкой, но он умер месяц назад. Мама тоже. Давно. Папа ушел на войну, — глухо ответили ему. У Гилберта даже мурашки по спине пошли, до чего сейчас Иван был похож на призрака. Говорил тихо, точно шептал. — Мне соседи помогают. Он вышел из-за стены, косо на прусса поглядывая. Видно, что говорить об этом ему было очень трудно, но Иван, как отметил Гилберт, держался молодцом. А еще он отметил слишком светлые волосы на голове мальчика. Вот прямо слишком светлые даже для блондина. Будучи сам альбиносом, Байльшмидт не считал это чем-то странным, наоборот, считал, что необычный цвет волос и глаз придает ему еще больше великолепности. Но он... «Неужели седой?» — не без шока подумалось Гилберту, и он тут же поднялся на ноги, чтобы подойти и рассмотреть ближе. Мальчик испуганно распахнул глаза, когда в его сторону двинулась высокая фигура, и резко сделал несколько шагов назад, заставляя Гилберта остановиться. — Я сказал: не бойся. Я... не обижу тебя. Иди сюда. — Он присел на корточки и даже улыбнулся. Гилберт действительно не хотел делать чего-то плохого этому юнцу, а страх его находил в какой-то степени забавным. Правильно. Пусть боится. Это полезно. А вообще мальчик перед ним был весьма милым, с большими голубыми глазищами, румяными таким щеками, только худой и бледный. Одет он был в потрепанную рубаху и чуть великоватые штаны, а с шеи за ним тащился по полу светлый шарфик. — Зачем? — с недоверием спросил ребенок. — Хочу посмотреть на тебя поближе, — усмехнулся Гил, все еще не веря своим глазам. Неужели этот парень мог поседеть в таком-то возрасте? Разве что, помнится, в этом районе некогда была нехилая бомбежка. Тогда понятно. Подозрительно взглянув на немца, Иван нерешительно сделал шаг вперед и остановился, боясь подходить ближе, но и не отступая назад. Когда мальчик все же оказался в метре от Гилберта, тот спокойно встал на ноги и, не дав ребенку даже опомниться, быстро сократил оставшиеся расстояние. Небрежно опустил руку на светлую голову, потрепал Ивана по волосам. Мальчик было хотел шугануться от неожиданности, но большая рука, опустившаяся на голову, заставила его застыть на месте и зажмуриться, будто в ожидании удара. Гилберт снова опустился, на этот раз на одно колено. Мягкие, как пух пепельные прядки встали торчком, легко скользя между жестких пальцев. Он как цыпленок. Только перышки серебристые. Мальчик боязливо поднял лицо, насколько это возможно, с чужой большой ладонью на голове. Гилберт с удивлением рассматривал его волосы, но, заметив взгляд больших голубых глаз, тут же улыбнулся, будучи на самом деле в шоке от того, что мальчик и в самом деле седой. За окном протяжно провыл ветер, предупреждая о том, что его торжество будет греметь до самого утра, и жестоко наказан будет тот, кто окажется на улице и будет ему мешать. — Зачем вы напали на нас? — вдруг спросил мальчик, причем таким голосом... убитым... Мужчина тут же убрал руку с его головы, позволяя Ивану поднять свои спокойные глаза на него. — Это очень сложно, малыш, — усмехнулся немец, касаясь рукой уже собственных волос, думая, что ребенку этого точно не понять. Ваня только опустил глаза и, не изменившись в лице, остался стоять посреди комнаты, в то время как Гилберт встал на ноги и подошел к окну. — О, похоже, я останусь тут до утра, — сказал он в общем-то нисколько не огорчаясь. В этом доме был лишь один ребенок, и Гилберт чувствовал себя тут практически хозяином. Хотя, хозяином он чувствовал себя везде. Так, а где же он сегодня будет спать? Алые глаза сразу же наткнулись на печь — самое теплое место в доме, что уже являлось неоспоримым ее преимуществом по сравнению с любой кроватью. Рядом с печкой стояла небольшая лесенка, а наверху лежало две подушки и смятое одеяло. Видимо, здесь спал сам Ваня. Широко зевнув, он скинул с себя пиджак и забрался на самый верх, из-за чего получил слегка удивленный взгляд Ивана. — Это твое место? — коварно улыбнулся он. — Тогда иди сюда. Будешь спать со мной. — Нет, — ребенок отступил на шаг. От такого заявления он даже немного приоткрыл рот. Да, это было его место, ведь зимою в комнате было довольно прохладно спать, но ложиться рядом с этим немцем мальчик считал хуже, чем замерзнуть. Он вообще не думал засыпать с таким гостем. — Я повторю: иди сюда! — прорычал Гилберт, сам не ожидавший, что получится так громко. Его голос сам по себе был звонким и властным, а тут, в полной тишине — тем более. Будет лучше держать мальца рядом с собой во время сна, во избежание глупых поступков со стороны последнего, а если попробует пошевелиться, чтобы улизнуть куда-нибудь — не выйдет. За долгую жизнь Гилберт смог выработать у себя даже слишком чуткий сон. Ребенок же в ужасе прикрыл глаза и на не гнувшихся ногах стал подходить к лестнице. Молодец, Гил, ты окончательно его напугал. Неудивительно, что тебя даже маленькая дочка твоего брата побаивалась. Гилберт взглянул на чуть ли не трясущуюся фигурку ребенка, который забрался на печь и, вжавшись в другой угол, стал затравленно оттуда смотреть. Прусс даже почувствовал легкий укол вины. Да чтобы Гилберт и почувствовал вину! Мужчине даже самому смешно стало, но факт остается фактом. — Эй. Извинить. Я напугал, ja? Сядь ближе. Гилберт улыбнулся Ивану и похлопал на место рядом с собой. Мальчик все еще немного испуганно на него смотрел, но с места сдвинулся, очевидно, просто боясь разозлить немца еще сильнее. — Не бойся. Ты мне нравишься, — Гилберт усмехнулся, ловя каждое движение этого очаровательного ангелочка. Но после этих слов Ваня резко остановился и поднял на него глаза. Гилберт мог не вставая достать до ребенка рукой, что он и хотел сделать, но внезапно похолодевший и не в меру серьезный взгляд мальчика заставил его остановиться. — Я не хочу нравиться врагу, — сквозь зубы прошептал он. — Не хочу. И отполз обратно, в угол, нервно оглядываясь. Одобрительно хмыкнув, прусс окинул своими алыми глазами мальчишку, и тот почувствовал себя просто зайцем в волчьих лапах. А самое интересное, что, даже понимая это, Иван только сильней нахмурился и напрягся. Вот же забавный. Но за отказ Гилберт его даже зауважал. — Успокойся, малыш, — он откинулся на мягкую подушку. — Но, хочешь ты или нет, тебе придется спать рядом со мной. Я не могу тебе доверять, ja? И не вздумай делать какой-то глупость. Последнюю фразу пришлось практически прорычать, а то пацан совсем осмелеет, решив, что его не тронут. Испугался. Гилберт довольно оскалился. Добившись того, что ребенок-таки подобрался немного ближе, мужчина закрыл глаза, засыпать, разумеется, пока и не думая. Пару раз он приоткрывал глаз, чтобы увидеть, как притихший комок из шарфа и белокурых волос напряженно о чем-то размышлял, помахивая пушистыми ресницами. Сам же Ваня чужого взгляда не замечал, свернувшись в клубок подле прусса. Изредка он хмурился и вздрагивал, будто хотел подняться. Наверняка он и хотел это сделать, но сообразительности усомниться в успехе сбежать хватало. Гилберт снова ехидно улыбнулся. *** — Герр Байльшмидт, — молодой солдат подбежал к мужчине и торопливо отдал честь. — Вчера ночью мы сломили сопротивление группы русских партизан в восточной части леса. Что прикажете делать с ними? — Устроить допрос, затем расстрелять, — без интереса на автомате отчеканил Гилберт, закуривая. Новости, разумеется, были весьма и весьма недурными, но Гилберт, к своему сожалению, был где-то далеко в своих мыслях, хотя раньше он никогда не упускал возможности самолично провести допрос пленных, и даже получал от этого какое-то откровенное удовольствие. А вот последнее время он все чаще думал о своем брате, о том, что, он, черт возьми, даже в какой-то мере скучает по нему. А еще Гилберт думал о том, как же его задолбал этот ненавистный белый снег, который был вообще всюду. И это выводило из себя. Мало того, кроме уже весьма привычных мыслей буквально с сегодняшнего утра из головы Байльшмидта не выходил белобрысый юнец — хозяин дома, невольным гостем которого Гилберт стал прошлой ночью. Прелестный ребенок то и дело всплывал в голове немца, вызывая странное желание позаботится о нем, еще раз потрепать по волосам. — Че, материнский инстинкт проснулся, Гил? — сам к себе обратился мужчина, усмехаясь и затягиваясь. — Прав был Людвиг, семья тебе нужна... ну или совсем контузило. Выпустив изо рта кольцо дыма, Гилберт втоптал окурок в снег и направился в сторону своего дома. Ну, то есть как дома... временного места проживания, как уже говорилось. Вернувшись, он на удивление бодро взялся за документы, чувствуя себя вполне выспавшимся, что с его то руками, теми, что по локоть в чужой крови, было мало возможно. Прошлой ночью Гилберт и сам не заметил, как быстро его сморило тепло, исходящее от печи, и упокоил стук маленького сердца ребенка, лежавшего подозрительно тихо рядом с ним на протяжении всей ночи. Мужчина справедливо рассудил, что мальчик просто боялся возразить, потому и позволил Гилберту уложить себя спать возле себя. Лежал мальчик смирно всю ночь и даже не дернулся, но, паршивец, глазу не сомкнул до самого утра, что Гилберта лишь развеселило. Немного подумав, Байльшмидт снял со стоявшего на столе телефона трубку. — Ганс? Зайди ко мне, забери и отправь бумаги. Меня сегодня вечером не будет. Да. ... Да. ... И еще, мне нужны конфеты.